Перейти к содержанию
BioWare Russian Community
Dmitry Shepard

ФРПГ "Чуть ближе к небесам"

Рекомендуемые сообщения

(изменено)
Показать контент  
Hide  

sobor_svyatogo_petra_v_vatikane_2.thumb.jpg.607f4d89dedc3e05abed6cbe7c57af8a.jpg

 

11 июля 1923 года, собор Святого Петра, Рим, Италия.  

Архитектор Донате Браманто, составляя подробный и детальный чертеж базилики, знал, что не увидит свой проект, свое "дитя", законченным, слишком уж коротка жизнь человеческая. Но это горькое знание не сломило его, а лишь подстегнуло к размаху, который термин "дерзновенный" даже не начинал описывать. Комплекс архитектурных чудес, носящий название собора Святого Петра, был задуман как олицетворение триумфа веры над любыми препятствиями и невзгодами, как монументальный символ торжества Господа над силами Зла. Что ж, спустя двести пятьдесят лет верующие со всего мира, глядя на собор снаружи и изнутри, могли с уверенностью сказать: "Да, это действительно божественно прекрасно!". Рафаэль и Микеланджело оставили частицы своего гения на расписных фресках, скульптурах и барельефах, направляя и вдохновляя сотни иных художников и скульпторов, задавая им планку качества, в точности, как дирижер ведет весь оркестр. Или полководец свою армию.

Однако, людям, прибывшим в город жарким июльским днем, распростершим над ними бесконечно чистую синеву неба, которую не дерзало нарушить ни одно, даже самое крошечное облачко, собор Святого Петра показали совсем с иной стороны, не той, парадной, видимой каждому.

Показать контент  

sobor_svyatogo_petra_5.jpg.3b5ed50b7f43ccf01d6c1692b535e1a1.jpg

Hide  

Всех и каждого из них радушно и заботливо встретили представители Инквизиции еще по прибытию в Рим, неважно, каким путем они добирались и сообщили о маршруте заблаговременно или нет. Всех и каждого доставили в один из стандартных домов Инквизиции, разве что, отличавшихся чуточку большим качеством и количеством убранства, чем их братья-близнецы из Лондона и меньшим количеством этажей. И наличием внутренних двориков с детьми, зеленью и фонтанами, с трех сторон защищенных стенами самих жилых блоков, словно хрупкий цветок жизни сильными ладонями воина. И даже дали три часа на отдых и приведение себя в порядок перед встречей с Его святейшеством, Урбаном Пятым.

Ровно через три часа к зданию, вызвав настоящий ажиотаж среди местных мальчишек, подкатили два электромобиля.

Показать контент  

498275036_.jpeg.3b72eca79ae008003eac0824a084d691.jpeg

Hide  

Места на заднем сиденье хватало на троих человек обычной комплекции, передние же два места были заняты суровыми немногословными мужчинами, не скрываясь носившими на лацканах своих пиджаков или поясных ремнях инквизиторские инсигнии.

Кавалькада (если можно было так назвать пару автомобилей) проследовала по улицам, постепенно заполнявшимся предвкушающим вечернюю прохладу людом, в направлении собора Святого Петра, но свернула на неприметную улочку задолго до того, как широкий проспект мог бы привести их на площадь, носящую то же название, что и сам собор. А потом и вовсе без лишней помпы въехала в какой-то дворик, ворота в который без вопросов открыли бдительные и вооруженные пистолетами-пулеметами люди. Въехала, чтобы сходу нырнуть в тоннель, ведущий под землю. Солнечный свет сменился искусственным электрическим светом плафонов под потолком. Тоннель, широкий и чистый, имел свои ответвления, показывая широкую и разветвленную сеть подземных сооружений, однако, водитель головной машины игнорировал любые повороты, продолжая двигаться прямо и, спустя пару десятков минут, привез своих пассажиров в просторное помещение, обстановка в котором резко контрастировала с серым бетоном стен, виденным всю дорогу.

Показать контент  

Petrusgrab_Petersdom_b.thumb.jpg.ca83d3281721504ca1413b0e07745787.jpg

Hide  

Здесь также присутствовала вооруженная и бдительная охрана, под предводительством ничуть не уступавшего всем уже виденным мужчинам в суровости начальника.

Показать контент  

760700007_PaoloMaldini.jpg.dc53d79f66a315fb567e07d8463ed46f.jpg

Hide  

- Паоло Мальдини, Инквизитор четвертого ранга, - представился он, оглядывая по очереди всех, выбиравшихся из машин. - Прошу идти за мной.

Также богато украшенные лестницы с мраморными ступенями и коридоры, выложенные мраморными же плитами с выстланными поверх мягкими и дорогими даже на вид коврами, вели дальше, вглубь комплекса, который мог (а может и нет), скрываться под собором Святого Петра. Судя по тому, что по пути им никто не встретился, маршрут движения не просто был продуман заранее, но и очищен от любых потенциальных свидетелей. Конечным пунктом назначения стала хорошо обставленная гостиная. На столике гостей уже дожидался поднос с чаем и сладким печеньем. Не была забыта и ваза с фруктами: яблоки, апельсины, груши.

Показать контент  

Morning-in-the-forest_-1350x900-1200x800.thumb.jpg.47d9277a84731ee6d38ec6fa18e7808c.jpg

Hide  

Из окон открывался вид на парковую лужайку, огораживавшая которую кирпичная стена почти терялась за росшими на ней зелеными лозами, видимо, за время пути гости Папы Римского успели покинуть подземелье и теперь, географически, находились на уровне первого этажа.

- Его Святейшество примет вас через двадцать минут, в своем кабинете. Пока прошу подождать здесь, - несмотря на вежливые слова и приятный баритон, властный холодок в голосе мужчины самым явным образом заявлял о том, что это не та просьба, которую можно отклонить. Коротко поклонившись, мужчина вышел за дверь, оставив гостей Папы Римского присматриваться к окружению и друг другу. Или просто пить чай, пока не позовут.

 
Hide  
Hide  

 

Гости Небесного Города:

1. Julia37 - Мортимер и Морин Смиты.

2. Nevrar - Освальд Итан Вуд.

3. Marikonna - Карла ди Фогна.

4. Meshulik - Николя Буджардини.

5. Stormcrow - Рафаль Солейн.

6. Rei - Алука Шеор.

Мастерские НПС:

1. Беатрис Блэк.

 

Дорогой приключений  

Глава 1. "Первые шаги".

1. Встреча с Папой Римским.

2. Прибытие в Грецию.

3. Волки!

4. Прибытие в Карию.

5. Встреча с ангелом.

6. Тайный ход.

7. Возвращение в Карию.

8. Возвращение на виллу.

9. Лес в свете Луны.

10. Ирония, оценить которую может не каждый.

Глава 2. "По ту сторону".

1. Город, которого нет.

2. Что Харрингтоны оставляют за собой.

3. Дневник разведки.

4. Место давнего боя.

5. Конец охоты.

6. Дом, который построил не Джек.

7. Особенная гостья.

8. Восемь на двенадцатом этаже.

9. По белому следу.

Глава 3. "Под сенью Светоча".

1. Прибытие в Санктум.

2. Откровения от Клариссы, стих первый.

3. Хлопоты и заботы в Санктуме. День первый.

4. Итоги первого дня.

5. Хлопоты и заботы в Санктуме. День второй.

6. Итоги второго дня.

7. Охота на ангела.

8. Донато, исцелись.

9. Новости хорошие и не очень.

Глава 4. "Добро пожаловать в Анклав".

1. Отбытие из Санктума и засада на полпути.

2. Необычный парламентер.

3. В гостях у Мирриам.

4. Планы и замыслы.

5. Мучительная красота.

6. Бесовские подарки.

7. Нападение на склад.

8. Неожиданная находка.

9. Адски светский прием.

Глава 5. "Во Тьму".

1. Возвращение в Санктум.

2. У последней черты.

3. Где ангел не решится сделать шаг.

4. Пора домой.

Hide  
Правила по прокачиванию характеристик  

Длительный (не менее получаса) спарринг позволяет обоим участвующем в нем персонажам сделать тест на НР. При успехе они могут добавить к НР +1. Эффект срабатывает не чаще раза в два повествовательных дня. Требуется взятая выучка с оружием.

Длительная (не менее получаса) практика в тире позволяет персонажу сделать тест на НС. При успехе он может добавить к НС +1. Требуется взятая выучка с оружием.

Длительное (не менее часа) времяпрепровождение в библиотеке или архиве позволяет персонажу сделать тест на Интеллект. При успехе он может добавить к Интеллекту +1. Эффект срабатывает не чаще раза в два повествовательных дня.

Длительное (не менее часа) времяпрепровождение в тренировочном зале позволяет персонажу сделать тест на Силу или Ловкость. При успехе он может добавить к Силе или Ловкости +1. Эффект срабатывает не чаще раза в два повествовательных дня.

За эти два дня можно выбрать тренировку по двум характеристикам из предложенных пяти.

Hide  
Квесты в Санктуме  

День 1.

1. Допрос демона-истязателя и поиск информации о Пустоте в библиотеке. (Мортимер - Беатрис)

2. Расследование убийств полукровок-суккубов.(Карла - Рафаль)

3. Сбор сведений о настроениях населения. (Морин - Освальд)

4. Осмотреть странную картину в местной галерее изобразительных искусств (Николя - Шери)

Hide  
Получение сведений в библиотеке  

Бросок на Интеллект +0 и потраченный час в библиотеке при успешном тесте позволяют узнать некоторые сведения общего характера о Городе и его истории. Бросок можно повторять каждый час, но не более трех раз подряд. Также, можно получить +10 к броску за каждые полчаса, добавленные к времени прохождения теста, но не более +40 (таким образом, получатся те же три максимальных часа нахождения в библиотеке). Потом следует сделать перерыв не менее чем на три часа, прежде чем делать новые попытки.

Hide  
Арсенал Санктума  

Имеются все позиции, перечисленные в списке оружия, качество Обычное.

Специальных боеприпасов можно взять не более трех обойм для пистолетов и револьверов, двух обойм для ручногооружия, Святых пуль - не более двух обойм в одни руки и только для одного оружия на выбор.

Дополнение:

Малый Сетемет

Класс: пистолет. Дальность стрельбы: 10 метров. Магазин: 1 выстрел сетью. Перезарядка: 1ПД. Свойство: Обездвиживающее. Вес: 1 кг.

Средний Сетемет

Класс: ручное. Дальность стрельбы: 20 метров. Магазин: 3 выстрела сетью. Перезарядка: 2 ПД. Свойство: Обездвиживающее, Громоздкое. Вес: 3 кг.

Снаряжение:

Все, имеющееся в списке, качество Обычное.

Есть защитные амулеты 2 уровня и универсальные амулеты.

Hide  
Бонус мастерской Санктума  

Оборудованная мастерская дает +30 к броску и снижает время работы над изделием на 1 час. Бонус применяется как к артефакторике, так и техническим и оружейным навыкам.

Hide  

Дайсрум

 

 

Изменено пользователем Dmitry Shepard

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

Весь этот путь он копил вопросы, целый список длинной в Эверест, и вот сейчас, имея возможность получить ответы на некоторые из них, самые таинственные и сокровенные, он испытывал странное ощущение что не знает что спросить. Снова. Некоторые из них теперь не имели смысла, другие были плодом праздного любопытства, третьи были из числа тех, ответы на которые следует искать самостоятельно, прежде всего в себе самом...

Рафаль задал же хороший, терзающий и его вопрос, о тех кому казалось бы было не место в первоначальном замысле Города, но кто всё равно оказался здесь.

Станет местом, где даже, казалось бы, несочетаемое может объединиться в прочный союз, скрепленный любовью, что даст свои плоды в назначенный срок.

-И может быть семена этого союза были заложены. - Подметил Освальд, может ошибаясь, а может и нет.  Прежде чем эти семена взойдут и расцветут, Мирриам и Клариссе теперь предстоял долгий и кропотливой труд по созданию нового общества, и очистке Города от искажённых, но теперь, главное, это стало возможным.

-А я не удержусь от вопроса о Тьме, о том как она появилась здесь, следует ли и теперь её опасаться, или же она исчезла и не вернётся? Может быть, нам следует передать что-то, тем кто живёт здесь сейчас, и тем кто на Земле?

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

- Кристэль, что будет с попавшими сюда демонами? Угодно Господу Нашему, чтобы они продолжили здесь свою жизнь? Рядом с людьми и ангелами? И кто будет попадать сюда после окончания земного пути? Я слышал разные версии от жителей Города.

Волчица Господня снова улыбнулась.

- Собственно говоря, попадают сюда уже не совсем демоны, у них появляется право выбора, менять себя к лучшему или оставаться погрязшими в грехе. Тем не менее, Господь не вмешивается в механизм отбора лично, но это не значит, что это происходит вне замысла Его. По иному я сказать не могу, прости. Но попадать сюда будут разные люди и не люди, чертя нити новых историй.

-А я не удержусь от вопроса о Тьме, о том как она появилась здесь, следует ли и теперь её опасаться, или же она исчезла и не вернётся? Может быть, нам следует передать что-то, тем кто живёт здесь сейчас, и тем кто на Земле?

- Тьма - это то, что было до Света. И когда Божественные Слова воссияли, она узнала, что такое боль изгнания. Простите, я не могу сказать большего, - покачала головой Кристэль и смягчила отказ улыбкой. - Но в Город Ей путь отныне закрыт, здесь остались лишь Ее жертвы. И вы умны, Освальд, меня действительно просили передать вам или, вернее, через вас, кое-что. Мир меж мирами будет создан вместе с новым Престолом. Кому рассказать эти слова, решайте сами. 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

Не совсем демоны. Другие. Существа со свободой выбора. Со свободой следовать за зовом порока, живущим в каждой клеточке кожи, в ядре и цитоплазме, в эритроците, даже в кислороде и диоксиде углерода, что переносится кровяными тельцами по их организму. Со свободной сделать осознанный выбор… добродетелей. Добродетельный демоны. Покачал головой. Пока это плохо укладывалось в голове. Но… Белоснежные сёстры-суккубы венчались со своими мужьями в церкви.
«Я подумаю об этом завтра».
- Мир между мирами, - негромко повторил Рафаль.
Между миром людей и миром демонов?
- А что будет с Престолом здесь, в Городе? Он… в порядке после Тьмы?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

Напутствие, пророчество, кусочек загадки и замысла Его.

"Возвращайся, дитя Мое. Пока достойные не народятся вновь, чтобы вернуть Сияние в юдоль Мрака, впереди только смерть"

Сколько умов билось над толкованием тех слов? Сколько лет? И сколь догадок, мыслей, оказались истинны? Близкими к этому? Сколько размышлений привели к тому, что именно они, здесь и сейчас, стояли у той точки после этих слов. И были теперь в какой-то мере... свободны. С новым выбором, кому передать новые слова. 

У которых тоже будет много новых толкований, а прежде всех их, одними из первых, будут его собственные. Сколько людей поймут их смысл, их идею? О Мире без врага, о мире между между мирами. А может, даже и нечто большее, когда-нибудь. 

-Мы передадим эти слова. - Согласился Освальд, уже думая кому, и как. А Рафаль задал хороший вопрос, о том Престоле что теперь был пуст. Без Него. Без Тьмы. Он ждал ответа, и возможности задать один маленький, праздный вопрос, о загадке что коснулась их, но ответ на которую они не нашли. 

-Теперь, когда город открыт для несущих святой дар, создания артефакторов продолжат оживать?

 

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты
Ранее  

На пути во Тьму.

Граница Светоча позади. Окружающая Тьма, обжигаясь об нее, эту границу, проведенную мечом ждущего Архангела, тем светом, что излучал заключающий его кристалл, как будто развернула свои невидимые глаза к одинокому вагону, карабкавшемуся по рельсовой дороге на большой высоте, сквозь пульсирующие темнотой здания. Прильнув к окну, вглядываясь в эту темноту, могло показаться, что она уже смотрит, уже тянет свои щупальца к ним, к этому вагону, готова подхватить в любой момент, обмотать, обвязать, раздавить и поглотить всех, кто находится внутри.

Наверное, впервые жизни, в этой жизни, Карле захотелось помолиться. Чтобы дорога оказалась цела, чтобы вагон не упал, не застрял где-то посередине этого пути, не подскользнулся на заботливо разложенной прямо на монорельсе Тьме. Затаив дыхание, она как будто нырнула в черный океан, зажмурив глаза, но яркий свет молодого кристалла погладил по векам, как будто говоря - я тут, с вами. Ничего не бойтесь.

Расчеты Клариссы оказались верны. Тьма отступила. И пусть она по-прежнему обступала одинокий вагон, тянула к нему щупальца, заглядывала в окна, но приближаться не смела. Обжигалась и растворялась в свете новорожденного, но уже поющего кристалла, который они везли в этом одиноком вагоне. Интересно, каким он станет, когда вырастет? Ждущим, как его брат в Санктуме? Вызывающим на бой, как их брат в Анклаве? Как быстро она растет - успеют ли они увидеть его во всей своей взрослой красе?

Новое море, уже вертикальное, впереди. Новый прыжок, затаив дыхание, прямо в самую глубину, в темноту, в душащую смерть, и только круг света, словно круг воздуха, удерживает от смерти в этих темных водах. Удерживает, указывает путь, ведет. Тонкой полоской света, нитью Ариадны, сначала из вагона на перрон, потом дальше, все вперед и вперед, сквозь этот давящий океан тьмы, через тела из свиты Харрингтонов, оставленные кем-то из бывших Ангелов, возможно, покинувшим когда-то Землю и оставшимся здесь, утонувшим в этой Тьме, навсегда. Ведет и приводит к своему постаменту.

Успели. Кристалл рос так быстро, что почти успел ослепить, оглушить, ярким светом и громкой музыкой, проникая в голову без спроса и сметая преграды, любые преграды на своем пути. "Приветствующий" - успела подумать Карла, проморгавшись и справившись со звоном колоколов внутри. Ждущий, Вызывающий и Приветствующий. Он не был похож на своих братьев в Санктуме или в Анклаве - совсем другое лицо. Но та же решимость, и те же чувства...

***

Думать стало некогда. Тьма отступила, пала под невидимым взмахом светового меча, одним-единственным неуловимым взмахом, обнажила площадь, показала врагов на ней. Кровавая Мэри, черный Артефактор, продавшая виллу и всех ее защитников, и волки, и кто-то еще... Разглядывать было некогда, думать было некогда, надо было хвататься за пистолет.

- В укрытие! - Попыталась крикнуть Карла, но голос дрогнул, от внезапности, от опасности, от непонимания. "Как они здесь могли стоять здесь, сами, без Светоча, посреди Тьмы? Может они сами уже ее часть? Как Охотник..." Но думать было некогда, только нырнуть к ближайшей клумбе и надеяться, что она крикнула вслух, что ее услышали. Кажется, услышали - Морин побежала следом, это хорошо.

Среди колонн удалось разглядеть Ведьму. Каким-то чувством, интуицией, без Дара, стало понятно, что она - как Жаклин, залезет в голову, захватит, сделает куклой. "Врешь, не возьмешь". Каково это - Карла хорошо помнит. Первый выстрел, еще на бегу, почти не целясь, чиркнул по колонне, но Ведьма не успела спрятаться надежно - стрельбу подхватил Освальд, обжог - и дальше работа Рафаля, затем новый выстрел, уже Беатрис. Как единое целое, много лет тренировавшийся вместе отряд, слаженно и отрепетировано, они вместе, не дали Ведьме ни шанса, не дали ей ничего сделать.

Артефактор выступила из-за колонны, пуля из ее револьвера пролетела мимо, но в атаку бросились другие люди, и волки, не мелкие, огромные, которые из людей. Трое волков обступили Мортимера, уже горящего, с горящим мечом. И еще двое полетели на них с Морин, слишком быстро, в одного она успевает попасть, тот спотыкается, истекает кровью, но не убит. Его добивает Морин, но второй уже близко, в прыжке. "Выбрал, у кого броня похуже?" - со злостью подумала Карла, и тоже прыгнула, назад, к Морин. Просто на выстрел не было времени, да и одного было бы мало, даже из архангельского пистолета. Подхватить девушку за лямку жилета, дернуть на себя, повернуться, перекрывая траекторию прыжка. Просто и быстро. Толчок со спины, почти роняет ее, клыки сжимаются, скрипят на ангельском шлеме. "Grasso bestia"1, все силы уходили на то, чтобы устоять, знакомые росчерки света - огненного, от Освальда, и светлого - от пистолета Беатрис, и осталось только сбросить с себя волчий труп.

Морин сжигала всех, монстров и людей, кто бежал мимо них к остальным. Два меча - Рафаля и Мортимера рубили оставшихся волков и тех, кто смог пережить огонь. Огромные твари, словно из глыбы. Кроме мечей, один из которых горел, больше почти ничего не было видно - дымовая граната прикрыла занятых боем рукопашников, от стрелков и магов, еще стоящих за колоннами - наверняка работа Освальда. Только он сам и Беатрис не прикрыты. Надо помочь, но прямо перед ней появляется боец с огромным топором. Простое решение - выстрелить в упор, но Морин уже подняла пистолет, она справиться. И справилась, одним выстрелом. Выстрел же Карлы ушел к одному из громил, из тех, что окружили остальных. Следом его разрезал огненный меч.

Стрелки за колоннами не дремлят, стреляя по тем, кто не в дыму, в дыму же крутятся клинки, рубя и разрезая оставшихся врагов. Надо помочь, опасно, прицелившись, Карла стреляет в другого громилу - он крупный, и виден, хотя и в дыму. Архангельский пистолет не подводит, расплавляя каменное тело в бесформенную груду. Светлый, оттенка янтаря свет, расходится от Беатрис - она лечит всех. Артефактор из-за колонны снова выбирает своей целью Карлу, как будто хочет получить ответ. "Получишь, за проданную виллу, за Костаса и всех его людей", - уворачиваясь, успевает подумать сицилийка. Но ответ прилетает не из ее пистолета - за колонной вспыхивает поток огня, отправленный Морин, огонь тянется к Мэри, цепляет и Артефактора - выкручиваясь из огненных лап, та попадает под выстрел Освальда, и падает замертво под выстрелом Беатрис. Мэри падает тоже, медленно и неохотно, и Карла догадывается глянуть на Рафаля, чтобы увидеть знакомую позу.

Неужели взяли живьем?

Очень хочется добить, до дрожи в руке, держащий пистолет. Беспомощная, без сознания цель - это так просто. Отомстить за все, что она сделала. Но уже взяли. Живьем. Как и просила Беатрис когда-то. Почти зарычав, Карла отводит руку в сторону и добивает стрелка за колонной. А потом и последнего.

Тишина. Только шорох языков пламени, только дыхание измученных людей, только грохот падающих в далеке конструкций, державшихся до этого на одной Тьме. Только музыка и Свет. Свет, убивающий Тьму. Сияние, вернувшееся в юдоль Мрака.

И посреди тишины оглушающая мысль: где сам Харрингтон?

***

Харрингтон не заставил себя ждать. Трижды. Забавный магический трюк. Пока они говорили, Карла проверяла заряды в пистолете, рассчитывала дистанцию, укрытия и препятствия на пути. Размышляла, все ли они равнозначны, или среди троих нужно искать одного? О мести, обо всем, что он сделал, она подумает потом. Этот маг был слишком уверен в себе, чересчур уверен, даже потеряв всех. Да и не глупо ли слушать того, кого щадить не собираешься?

Мортимер оказался впереди, быстрее всех, атаковал одного из трех, второго атаковал Рафаль, по третьему выстрелил Освальд. Первая кровь, пусть легкая, но за ними. Карла пробежала ползала, под звуки мечей, наступающих и парирующих, все время видя, как три тени Харрингтона слишком быстры, размываясь под ударами, размазываясь под выстрелами, уворачиваясь от огненных посланников Морин, казалось, попасть по ним совсем невозможно. Но хотя бы отвлечь. Яркой полоской, почти без прицела, на себя, лишь бы только отвлечь.

И тут один завопил. Загорелся огнем, прилетевшим с меча, завопил... как обычный человек. Даром, что глаза черные и троиться умеет. И сразу же получил новый удар мечом Инквизитора, и огненный залп Морин. Значит, все правильно? Именно этот Инквизитор, не только со святым Даром, но и с огнем и мечом, именно со своей милой сестрой, легким движением руки повелевающей пламенем, которое обожало ее, слушалось всегда и всюду, нужны были здесь и сейчас? Черный конверт знал, кого выбирал.

И второй Харрингтон тоже падал - древнее искусство Рафаля все-таки оказалось сильнее. Рано, рано, сбрасывать со счетов эту науку, списывать свой меч, сангвинар. Уроки фехтования твоего рода послужили и тебе, и целому миру. Третий, раненый выстрелом, стал падать тоже, очень медленно и знакомо - и Дар Крови оказался нужнее того, которым тебя обделили в роду. Значит, все было правильно? И магия крови, и древнее холодное оружие, и обучение ему, передавшееся из поколение в поколение. Черный конверт знал, кого выбирал.

Эмоции в бою не нужны. Они сбивают прицел, заставляют руки дрожать. Отвлекают от цели, мешают заметить опасность. Думать надо о враге, как о мишени в круге. И об укрытии, всегда знать, где оно. Контролировать поле боя. Если делать все правильно - на эмоции не останется места. То, что сделала Беатрис, было слишком полно эмоций. Поменяв пистолет на меч, она кинулась к павшему третьему, и рубила его так, словно одного удара мало. Карла бросилась следом - подстраховать, прикрыть, но лишь покачала головой. С легким оттенком янтаря жемчужная магия полилась снова - Беатрис лечила. Целитель, спасавший их всех и не раз, прекрасный стрелок, а теперь еще и рубака. Черный конверт знал, кого выбирал.

Харрингтон мертв. Или мертвы? Но отходить от Беатрис не хотелось. Маленькая черная крыска, все еще сидевшая внутри, не смотря ни на что, зашевелилась, неприятно щекоча лысым хвостом - еще не все. Где-то рядом опасность. Гляди в оба. Заряди пистолет. И она углядела. Как забурлили тела, сливаясь в одно, как Тьма поднялась, превращаясь в нового врага. Первый выстрел - архангельский пистолет начал новый отсчет зарядов. Беатрис слишком близко к врагу, надо прикрыть - эти создания Тьмы очень любят выбирать Одаренных. Но новый враг проскочил мимо них - он выбрал Рафаля.

Снова звон мечей, снова выстрелы, свет и огонь. После нового залпа, цель разтроилась. Опять. Одна копия пронзила Мортимера, другая - Рафаля. Нет, все не может кончится так. Она должна была успеть, встать между ними, почему не успела? Эмоции в бою не нужны, но сейчас они хлестали через край, не в силах остановиться. Беатрис их спасет, не может быть иначе, жемчужная магия уже в пути. Надо только добить. Но последний выстрел остался за Освальдом. Цель распалась, распались и копии. Черный конверт знал, кого выбирал.

***

1) Grasso bestia - жирная бестия

Hide  

Вот теперь все закончилось. Беатрис исцелила Рафаля и сейчас была с Мортимером. Она справится, она молодец. Карла оглянулась, ища подходящую работу для себя - помочь раненым она не могла, разве что помочь перенести. Отправилась назад, к Освальду и Морин. Ах да, еще есть работа с телами. Тела обыскать, трупы сжечь. Но открылись двери - и появилась новая гостья. Почему-то итальянка не взялась за пистолет - может потому, что молчала интуиция. А может потому, что предел сил был уже исчерпан. 

- Меня зовут Кристэль Солейн. Господь послал меня сказать вам спасибо. От его Имени от всех нас, кто не мог появиться здесь. На то были причины, хоть я и не могу их раскрыть, ибо не ведаю их сама. Но могу ответить на иные вопросы, которые вы захотите задать, правда, боюсь, времени на них не так уж и много, скоро мне возвращаться...назад. Но главное вы сделали, теперь в Город смогут попадать отмеченные ангельским Даром и, хоть и осталось множество Искаженных, новых уже не будет. А ангелам на Земле более не нужно будет отказываться от крыльев. Кроме того, бесплодная земля снова обернется садом. Позвольте мне не раскрывать смысл этих слов, но многие в Санктуме и не только будут им рады в свой срок.

Черная бровь дрогнула, вспоминая это имя. Карла оглянулась на Рафаля. Улыбнулась... и решила отойти. Прислушиваясь к разговору издалека, чтобы не мешать. Сняв шлем, она начала тихо обыскивать трупы, один за другим, вряд ли эта работа была сейчас по силам кому-то, кроме нее. А вопросы, хорошие вопросы, зададут Рафаль и Освальд. У них это всегда это получалось. Хорошо бы еще Мортимер пришел в себя, тоже найдет что сказать. Город будет расти, наполняться новой жизнью, в него будут попадать и обладатели святого Дара. Тьмы больше не будет. Все остальные ответы были довольно размыты, но Карла уже привыкла, что в этом походе трудно найти простой и четкий ответ. Начиная с самого первого - почему именно она. Если с остальными теперь все стало более-менее понятно, то вот сопровождающим оперативником мог быть кто угодно. По крайней мере, ей так казалось, ведь стрелять - дело не хитрое.

Шов на платье мертвой артефакторши звякнул металлом. Эта дама имела к ней какие-то счеты? По крайней мере привлекать к себе внимание противников все это время было очень трудно, и только эта дама сделала для нее, Карлы, исключение, да без всяких усилий с ее стороны. Пальцы нащупали железяку совершенно автоматически - мысли были заняты совсем другими размышлениями, работа выполнялась механически, заученными до автоматизма движениями. Разорвав ткань, она нашла жетон, с выгравированным на нем перевернутым пятиугольником, символом Бафомета, на одной стороне, и надписью на другой. Надпись была на итальянском, более этого - это было не так уж далеко от Катании, практически в соседнем, таком же древнем городе. В Сиракузах. Хмм.

Еще одна находка нашлась на поясе Мэри. Тщательно проверив кляп и повязку на глазах, Карла нашла небольшую книжицу, в черном кожаном переплете, с надписями на английском внутри. Похоже на дневник. Больше ничего интересного не нашлось, и, тихо подойдя к Беатрис, она шепнула ей:

- Всех обыскала, тела можно сжигать. Нашла вот это.

Вздохнула, поняв, что невольно прервала разговор, и пришлось представиться перед святой, родоначальницей Солейнов:

- Карла... - автоматически потянулась поправить шляпу, но ее не было. Только шлем остался висеть на поясе.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

- А что будет с Престолом здесь, в Городе? Он… в порядке после Тьмы?

- Теперь это просто монумент величию Господа и память, что он был здесь, - серьезным тоном ответила Кристэль. - Новый Престол будет...не здесь.

-Теперь, когда город открыт для несущих святой дар, создания артефакторов продолжат оживать?

- Да, это будет случаться время от времени. Это часть Дара артефакторов, что лишь теперь начала просыпаться в людских душах, тот образ и подобие способности к созиданию, что они получили от Господа.

Еще одна находка нашлась на поясе Мэри. Тщательно проверив кляп и повязку на глазах, Карла нашла небольшую книжицу, в черном кожаном переплете, с надписями на английском внутри. Похоже на дневник. Больше ничего интересного не нашлось, и, тихо подойдя к Беатрис, она шепнула ей:

- Всех обыскала, тела можно сжигать. Нашла вот это.

Рафаль и Освальд прекрасно справлялись с ведением разговора, так что Беатрис позволила себе помолчать и уделить больше внимания Мортимеру и просто разглядыванию святой. Карле досталась благодарная улыбка.

- Надо будет прочитать его, когда будет время. И, Карла, спасибо тебе...за все.

Беатрис дополнила слова благодарными объятиями, ничуть не стесняясь присутствия Кристэль. Святая, впрочем, только улыбнулась, глядя на такое проявление чувств.

Вздохнула, поняв, что невольно прервала разговор, и пришлось представиться перед святой, родоначальницей Солейнов:

- Карла... - автоматически потянулась поправить шляпу, но ее не было. Только шлем остался висеть на поясе.

- Рада с тобой познакомиться, Карла, - ответила все тем же благожелательным тоном Кристэль. - Этот доспех тебе к лицу.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты
(изменено)

- Теперь это просто монумент величию Господа и память, что он был здесь, - серьезным тоном ответила Кристэль. - Новый Престол будет...не здесь.

"Не здесь" Повторил про себя Освальд, понимающе улыбнувшись, поняв что святой известно больше, но сказать она не может. Этот путь ещё предстоит, и когда настанет час, слова, что звучат сейчас загадкой, станут очевидны для тех кому будет суждено претворить их в жизнь. 

Может быть новый престол будет воздвигнут там, где сейчас ему казалось бы не может быть места, в Пандемониуме?.. Кто скажет?.. 

- Да, это будет случаться время от времени. Это часть Дара артефакторов, что лишь теперь начала просыпаться в людских душах, тот образ и подобие способности к созиданию, что они получили от Господа.

-И здесь, и на земле? - Уточнил он более практический вопрос, которые может быть даст полезную пищу для размышлений здесь и сейчас. -Другие дары тоже... изменяться? 

Изменено пользователем Nevrar

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

- Теперь это просто монумент величию Господа и память, что он был здесь, - серьезным тоном ответила Кристэль. - Новый Престол будет...не здесь.

Вмешательство Тьмы, которая была до Света. Тьмы, которая не нашла своё место, не поняла, как ей жить в новом мире. Которой никто не подсказал. Не направил. Не дал место. Почему она пришли сюда? Как оказалось, что она вмешалась в План Господень? Позвал её кто-то? Специально? По глупости? В пылу гнева?

Они изгнали Тьму, но Господь сюда не вернётся. Будет приглядывать за своими чадами, да. Как и всегда и везде. Но не вернётся. Этому Городу не удалось стать новой Землёй Обетованной.

- Кристэль, один наш товарищ, артефактор Николя Буджардини, погиб в той части Города, где обитают демоны возле Светоча. Что с ним будет? Его ждёт вторая жизнь здесь? Или он пойдёт куда-то… дальше? Смогут ли обитатели Города посещать… - сангвинар замолчал, подбирая праведное обозначение, - Землю?

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

-И здесь, и на земле? - Уточнил он более практический вопрос, которые может быть даст полезную пищу для размышлений здесь и сейчас. -Другие дары тоже... изменяться? 

- Развитие - бесконечный процесс, - смягчила улыбкой уклончивость ответа Кристэль. - Дары будут усложняться, это естественный порядок вещей.

- Кристэль, один наш товарищ, артефактор Николя Буджардини, погиб в той части Города, где обитают демоны возле Светоча. Что с ним будет? Его ждёт вторая жизнь здесь? Или он пойдёт куда-то… дальше? Смогут ли обитатели Города посещать… - сангвинар замолчал, подбирая праведное обозначение, - Землю?

- Я не могу сказать, ибо сама не знаю, прости, - покачала Кристэль головой. - Быть может, он пойдет вперед. Быть может, вернется сюда. Знает точно только Господь. Но на второй твой вопрос я ответить могу. Те, кто прожили на Земле одну жизнь, назад уже не вернутся, в одни и те же воды дважды не войдешь.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

Анжелика не совсем демон. Не сразу, но возможно Карла почувствовала именно это, интуитивно, иначе не объяснить того, насколько близко они оказались за столь короткий срок. Она говорила, что мысли, не похожие на мысли обычных демонов, стали появляться у них с сестрой, как и у Мирриам именно здесь, в Городе. Такие, как они - не совсем демоны, и Кристэль подтверждала это, тем самым словно говоря - за их судьбу волноваться не стоит. Свой выбор они уже сделали, выбор пути не-демона, и Город, и Архангел дадут им свою защиту на этом пути.

- Надо будет прочитать его, когда будет время. И, Карла, спасибо тебе...за все.

Беатрис дополнила слова благодарными объятиями, ничуть не стесняясь присутствия Кристэль. Святая, впрочем, только улыбнулась, глядя на такое проявление чувств.

Удивившись - ей-то за что? - Карла слегка приобняла Беатрис. Тихонько провела по ее волосам. Хорошо, что перчатки тоже были сняты, для обыска.

Хорошо, когда у тебя есть подруга.

- Как он? Все хорошо? - Так же шепотом спросила Карла, кивая в сторону Мортимера. Беатрис плакала рядом с ним, и Карла не была уверена, что только как целитель, или от перенапряжения. Простым вопросом она надеялась успокоить. И успокоиться.

- Рада с тобой познакомиться, Карла, - ответила все тем же благожелательным тоном Кристэль. - Этот доспех тебе к лицу.

Сказать, что Кристэль была опытным воином - значит, не сказать ничего. В каждом ее движении сквозила эта уверенность, не показная, а спокойная, подтвержденная годами практики. Да и та легкость, с которой она передвигалась в них, говорила, что весили эти латы куда меньше, чем это выглядело со стороны.

- Спасибо, - не нашлась что еще ответить итальянка. Невольно перевела взгляд на Рафаля, мучительно размышляя, как себя вести со святыми? Да еще и родственниками товарищей? - Наверное, их лучше оставить здесь? Для будущих Ангелов, которые теперь смогут придти?

Ее вопросы, и мысли, приходившие в голову, оказались куда проще и прозаичней, что то, о чем спрашивали другие.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

- Как он? Все хорошо? - Так же шепотом спросила Карла, кивая в сторону Мортимера. Беатрис плакала рядом с ним, и Карла не была уверена, что только как целитель, или от перенапряжения. Простым вопросом она надеялась успокоить. И успокоиться.

- С ним все будет хорошо, - улыбнулась Беатрис. - Мы успели все сделать вовремя.

- Спасибо, - не нашлась что еще ответить итальянка. Невольно перевела взгляд на Рафаля, мучительно размышляя, как себя вести со святыми? Да еще и родственниками товарищей? - Наверное, их лучше оставить здесь? Для будущих Ангелов, которые теперь смогут придти?

- Эта броня твоя по праву боя, - ответила Кристэль. - Не волнуйся, Город не оставит детей Его без защиты и заботы. А эти доспехи будут полезны на Земле.

Оглянувшись на что-то (или кого-то), не видимого остальным, святая грустно улыбнулась.

- Мне пора возвращаться. Рафаль, у меня будет к тебе просьба. Передай этот крестик своему отцу. И напомни, что гордыня - смертный грех.

На ладони Кристэль из ниоткуда появился изящный крестик, серебряный, с инкрустацией янтарем того же оттенка, что и ее глаза. Святыня рода Солейнов, бережно хранимая в крипте личной часовни и неведомо как появившаяся здесь, в совсем ином месте, непредставимо далеком от Земли.

- Живите счастливо, - улыбнулась Кристэль и просияла золотым светом, ласково коснувшимся всех, кто был на площади. А когда он схлынул, на площади больше не было облаченной в латный доспех воительницы и даже тела Харрингтона и его сообщников пропали. Осталась лишь Мэри.

- Пойдемте домой, - тихо сказала Беатрис. Здесь им больше делать было нечего. Пора было возвращаться домой. Их там ждали и волновались, в этом Беатрис была уверена.

Показать контент  

 

Hide  

Уже в вагоне монорельса на Беатрис напала дрожь, унять которую удалось не сразу, она только теперь поняла, что все закончилось, Харрингтон остановлен и Второго Сошествия Тьмы не случилось. Чтобы отвлечься, девушка занялась дневником Мэри. Он оказался неожиданно подробным и из него многое стало понятным, хотя верить безоговорочно написанному и не стоило. Кинан в самом деле долгое время жил в Уитби, где и познакомился с Мэри, когда они оба лечили одного и того же пациента. По словам Мэри выходило, что он пытался жить обычной жизнью, как человек, хотя недостатки и пороки человеческого социума изрядно его печалили. Мэри оказалась первой девушкой, которая вызвала у него интерес, оказавшийся взаимным. Два года отношений закончились закономерным финалом - свадьбой и переездом в свой домик. Откуда у Кинана не это деньги, Мэри тогда не спрашивала. Еще год счастливой, спокойной жизни. А потом грянул Йоркширский погром. Беатрис помнила об этом событии, о нем рассказывали в Академии, как примере, насколько коварными могут быть демоны, годами подтачивая разум представителей Инквизиции и потом умело надломив его потерей родных. В итоге, когда подстрекаемый заводилами и измученный болезнями родных, падежом скота и испорченной водой в колодцах народ вышел на улицы, начав погромы домов Одаренных, большинство инквизиторов раздули пожар людского негодования и жажды сорвать свою злость хоть на ком-нибудь еще больше. Немногие, пытавшиеся остановить начинавшееся безумие, были растерзаны толпой на части. Досталось и Мэри, ее пытали и насиловали больше пяти часов, лично двое инквизиторов, заставляя исцелять нанесенные раны снова и снова, покуда хватало дара. Кинана тогда был за городом, у тяжелого пациента. Он вернулся как раз вовремя, чтобы спасти жену и тогда впервые показал ей свою нечеловеческую ипостась, но Мэри не испугалась, а приняла Кинана. Так, взращенный на любви, боли и ненависти, родился план, как изменить этот мир к лучшему единственно верным способом.

Кинан, Дитя Пустоты, хранил в памяти многое, в том числе, контакты немногочисленных звеньев паутины, раскинутой еще Клариссой и уцелевших, несмотря на самые тщательные чистки. Соединив это знание со знанием Пустоты о Небесном Городе и Тьме в нем, Кинан счел, что сможет подчинить себе Тьму и обрушить ее на людской мир, неся ему очищение и перерождение. Вторжения демонов он не опасался, их бы просто ждало то же самое, едва те откроют новые Адские Врата.

На тщательную подготовку ушло долгих десять лет, но что они значили по сравнению с перспективой создания нового людского Царства, идеального, лишенного прежних изъянов? Ровным счетом ничего, с точки зрения и Мэри, и Кинана, все возможные жертвы были полностью оправданы величием их цели. Нити новой паутины были заботливо проложены, сходясь в одну точку - Карию. Был подобран демонический культ на роль пушечного мяса и козлов отпущения для Инквизиции, был пробужден шпион в рядах кардиналов и заменены нужные люди в нужных местах цепочки связи, были предусмотрены любые действия людей в общине. Вот только призванным словом ангела и черными конвертами людям места в хорошо продуманном плане не нашлось.

***

Затем была радостная встреча в Санктуме и благословенный, без извечных ноток напряжения, отдых. Несколько дней, проведенных в разговорах и прогулках по Санктуму, просто так, потому что теперь можно было себе это позволить. Был переход к памятной башне, откуда и начался их путь по Городу, с ночевкой в том самом Доме. И, наконец, было прощание и крепкие объятия перед пошедшим волнами пространством, обозначающим вновь открытую Донато дверную створку или, быть может, замочную скважину в мироздании. И так, спустя две недели после шага в неизвестность, они вернулись домой.

Первым ощущением стало палящее греческое солнце, на Земле был жаркий полдень. Вторым ощущением стал, наверное, легкий испуг и было от чего. Встречали вернувшихся неласково нацелившиеся на утес пушки летающего дредноута. И не одного, а целых трех! Сверкали золотом статуи ангелов и крестов на убранстве двух дредноутов Инквизиции, "Архангела Михаила" и "Архангела Петра". Третий дредноут, словно в противовес двух другим, парил в воздухе угрюмой черной громадой, чуть ли не вдвое больший, чем его собратья. "Левиафан", гордость Королевского Военно-Воздушного Флота, поспорить с которым мощью и размерами могли только дредноуты Российской Империи, "Богатырской" серии. Пожалуй, хватило бы одного залпа этой небольшой армады, чтобы Ведьмин утес перестал быть, снесенный начисто. На месте лесного бурелома теперь были возведены полноценные боевые укрепления, из щелей торчали стволы пулеметов и легких пехотных орудий, встретить незваных гостей готовились никак не менее двух сотен бойцов.

Впрочем, вся эта сосредоточенная в одном месте мощь не спешила обрушиваться на вернувшийся практически с того света отряд, из окопов уже выбирались разведчики, призванные прояснить ситуацию, все в ангельской броне. Похоже, здесь присутствовали Лорды-Инквизиторы нескольких стран. Под их настороженными взглядами всех препроводили в отдельную палатку-шатер, но ждать там пришлось недолго, буквально через полчаса полог ее нетерпеливой рукой рванули в сторону и на пороге появилась целая делегация, с Урбаном и Абеле во главе. За ними можно было разглядеть Мелиссу, Ириссу и Бенедикта, а также двух девушек, темноволосую и светловолосую, хорошо знакомых Рафалю. Чуть сбоку стоял крепкий, хоть и седой, мужчина, его уже должна была сразу узнать Карла, каким-то образом Амадео ди Герра сумел найти способ попасть на остров. Мужчина в одежде кардинала, прибывший вместе с ним, тут же впился в лицо Карлы взглядом, в котором отчетливо сквозило волнение.

- Вы вернулись, - просиял улыбкой Урбан. - Полагаю, вам надо многое нам рассказать, да?

- Вы совершенно правы, Ваше Святейшество, - улыбнулась в ответ Беатрис, чувствуя, как при виде родителей падает с ее плеч тяжесть весом с Гималаи. - Вы совершенно правы.

***

Дальше было много, очень много разговоров и того, что так не любят делать оперативники - написания отчетов. Рассказанное не раз вызывало изумленные возгласы у присутствующих и только материальные доказательства, которых было предостаточно, не позволяли квалифицировать сказанное как горячечный бред. И, разумеется, все это немедленно получило высший гриф секретности. Официально, в отчете были указаны две стычки, одна с волками, вторая с Бесноватыми под предводительством Продавшихся, в которой, увы, пал смертью храбрых Николя Буджардини. Остальные получили благодарности в личные дела и весомое денежное вознаграждение, а также, в случаях особой важности, доступ к "особому оружию и снаряжению, с личного разрешения Папы Римского Урбана Пятого". Архангельские клинки, впрочем, пришлось сдать, но ангельские было разрешено оставить в личное пользование. То же касалось и ангельских доспехов, их закрепили за своими владельцами, но только для исключительных случаев. Дополнительно всем участникам этой истории был предоставлен целый месяц отпуска, для отдыха и восстановления. Перспективы дальнейшей работы, впрочем, были вполне светлыми, получить в свой отряд людей, отмеченных особым благоволением сразу Папы Римского и Лорда-Инквизитора Рима хотели многие.

Как оказалось, Иероним и его люди выжили, успешно заведя волков на старые ловчие ямы и капканы. С тех жителей общины, кто пережил нападение метаволков, взяли подписки о неразглашении и помогли в восстановлении домов и привычного ритма жизни. Хотя внимание Инквизиции к этому месту, разумеется, на долгие года стало куда более пристальным. Сам остров был планомерно зачищен как от остатков демонического культа, так и творений Харрингтона. Метаволки подохли сами, на седьмой день, альфаволки же дрались до последнего, проявив совсем не звериную смекалку и хитрость, так что без жертв среди сотрудников Инквизиции не обошлось. Впрочем, по сравнению с потерями на вилле, их было совсем немного. Официальной легендой стали войсковые учения, которые периодически проводились в разных районах Греции. Конечно, многое было шито белыми нитками, но, почему-то, никто не спешил приглядываться к этому дело более пристально, чем это полезно для здоровья.

Угроза Харрингтона была признана ликвидированной и мир, снова не узнав, что был спасен, как и в мае далекого одна тысяча восемьсот девяносто восьмого года, просто продолжил жить дальше. Люди в нем любили и ненавидели, совершали самоотверженные поступки и предавали, зачинали жизнь и обрывали ее, в общем, все как обычно. И это было хорошо. Наверное. И лишь где-то в разных уголках мира, просыпаясь ото сна или вставая с колен после молитвы, мужчины и женщины разной внешности, которых, однако, роднили белоснежные крылья за спиной, улыбались, потому что мир, оставшись прежним, все-таки изменился к лучшему.

  • Like 5
  • Egg 1
  • Sonic Pride 1

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты
Что снится Волку Господнему в чертогах греха?  

Первая ночь в Анклаве, после беседы с Мирриам

Рука скользнула по чёрному постельному белью. Губы дрогнули в улыбке, когда голова коснулась подушки. Он почти ожидал почувствовать запах духов Белоснежки. Вчерашняя ночь была очень долгая и плавно перешла в утро. Они оба мало спали. Но всё равно чувствовали себя выспавшимися. Довольными.


Сегодня он умер. Впервые в жизни.


Что-то пошло не так.
- Но что? – прошептал сангвинар. – И насколько «не так»?


Настолько, что он мёртв и не сможет вернуться домой? К Стелле? К Даниэль? Что он больше никогда их не увидит? Не обнимет?


Господь не посылает испытаний, с которыми им не справиться, но… Весь этот день он не мог выкинуть этой мысли из головы. Ужаса от мысли, что так много не успел. Не успел создать семью. Вырастить детей, дать им то, что было и чего не было у него. 


Тридцать два года. Он всегда думал, что у него будет время. Но сейчас… он закрывал глаза и видел красные вспышки. Ощущал жар, иссушающий жизнь, лишающий будущего.


Если он умер и останется здесь, то радости физической близости будут по-прежнему доступны, но у него не будет детей. И даже если с кем-то создаст здесь семью, то счастье быть отцом пройдёт мимо. Счастье воспитывать сына и дочку, передавать им свои знания, смотреть, как они растут, учатся, становятся лучше, чем он и?..


И кто? Какими были бы его дети? Их голоса, цвет волос, цвет глаз? Что им было бы интересно?


Ворочавшийся с бока на бок Рафаль не заметил, как погрузился в беспокойные сны.


Черта ли это сангвинаров или французов да итальянцев, а, может, Волков Господних, но стресс cпровоцировал эротические сны.


Ему снилась прошедшая ночь с Белоснежкой. Ночь, когда страстью они подпитывали друг друга, когда за её холодной маской и его вежливой маской, прячется очень многое, что мало кому суждено познать.


Он лениво касался губами изящной шейки лежавшей на нём женщины. Искренне, довольно улыбавшейся. Слушал её дыхание. Тонул в чистом запахе её светлых волос. Наслаждался теплом шелковистой кожи, идеальной фигурой.


Полудрёма. Сладкое ощущение двух истомлённых людей, довольных всем тем, что прошло, но осталось горячими воспоминаниями в клеточках их тел. Готовых вспыхнуть новым костром, если они только позволят. Сейчас… сейчас действительно у них не было никого ближе среди чёрного небесного шёлка и тихого дыхания да редких поцелуев с прикрытыми глазами. Словно проблески маяка обнадёживают: я по-прежнему здесь, ты не потеряешься.


Одна ночь, в которой чужие люди доверяют друг другу так, будто знали друг друга всю жизнь.


Как он знал её


Мягкие прикосновения заставили выглянуть из объятий полной раслабленности. Неужто его ненасытная любовница хочет продолжения?


Рука коснулась светлых волос, скользнула по шее к высокой груди. Янтарные глаза нашли её глаза.


Сиреневые глаза на человеческом лице.


Глаза Одной из Трёх. Рука сангвинара резко опала. Но глаза… сложно оторваться от этих чарующих, неповторимых глаз. Когда она так близко, когда она сверху в позиции власти. Когда опытные, умелые пальчики чертят свои колдовские символы по твоей коже.


- Я не принуждаю тебя, Рафаль, - шептал бархатный голос. - Не использую свои чары. Ты ведь это и сам знаешь. Ты свободен сделать свой выбор. Мы оба знаем, что наши желания – наши собственные. Искренние. И не отрицай: я ощущаю, что ты меня хочешь. Так же, как ты, - демонесса чуть плотнее прижалась к нему, - ощущаешь, что я хочу тебя.


Он ощущал желания их обоих.


- Это ведь сон, верно, Мирриам?
- Ты назвал меня по имени, - неожиданно нежно улыбнулась суккуба, коснувшись его щеки. – Это так мило с твоей стороны, я это ценю.
- Ты не ответила на мой вопрос.
- А разве это важно, Волк Господень? Сон ли явь? Во сне нам обоим будет так же хорошо, как наяву. И наоборот.
- Это важно.
- Это сон, - её тёплое дыхание коснулась ухо, выбив испарину. – А во сне можно всё. Сон не грех. Не предательство своей веры.
- Вопрос не только в вере.
- А в чём ещё? – уточнила Мирриам, пользуясь своим положением и с интересом разглядывая его сверху вниз.
- В моих правилах. Одно из правил Кодекса Волка Господнего.
- Никогда о таком не слышала. Расскажи мне, - шепнула женщина, скользя руками по груди, по животу смертного мужчины.


Стоит ли? Это ведь сон, да? Его сон. Значит, он властен над ним? Ему не стоит бояться, что его ответ будет дерзок. А почему он должен бояться? Будто станет сожалеть об утраченном.


Одна рука суккубы замерла возле его шеи, другая – на животе. Были ли у неё когти? Он не помнил. Как быстро они смогут вонзиться в его плоть? Ведь это же сон.


- Никогда не спать с той, кто может съесть тебя и не подавиться.


Какое долгое мгновение она молча рассматривала его! Такое долгое, что в пору начать вспоминать, как далеко ангельский меч или скьявона. Да Бог с ними. Как далеко хотя бы нож. А потом Мирриам мелодично, заразительно рассмеялась.


- Какой упрямый Волк. И гордый. Ты правда считаешь, что отказываться от своих желаний – праведность? Отрицать их? Что этим ты показываешь своё смирение?


На этот раз рассмеялся сангвинар, бережно поймав запястья искушающих рук.


- Смирение не в том, чтоб искать в людях благость – а в том, чтоб признать их порочность и слабость. Я свою слабость признал давно.
- Признание – лишь полушаг от гордыни, Рафаль. Следующий шаг – принять свою слабость. Позволять себе её. – Пленённые руки легли на плечи сангвинара, её грудь коснулась его, а светлые волосы упали на лицо, когда она наклонилась к его уху. – Тебе достаточно согласиться, взять меня, как ты этого хочешь, и позволить мне взять тебя. Всего лишь сказать «да». Обоюдное согласие, которое откроет нам обоим воспоминания длиною в жизнь о наслаждении.


Это ведь сон. Ведь нет ничего порочного в таком сне. Ведь были и другие сны.


- Да.


Сны о времени в Риме, когда всё могло быть иначе, где были голубые глаза и светлые волосы. Сны во Флоренции, где был запах лаванды, тёмные волосы и синие-синие глаза. Так почему нельзя сейчас того, что хочется?


- Нет, госпожа. А я по-прежнему не могу принять ваш щедрый дар.
- Упрямый Волк, - прошелестела усмешка, тая в воздухе вместе со сном-искусительницей.


Сон ушёл вместе с искусительницей во сне и наяву. Сангвинар вздохнул. Щёки горели. Щёки, ха. Всё тело горело. Коварная суккуба! Она оставалась верна своему слову. Своей натуре. И хорошо знала человека. Как и обещала – сон его не был спокойным.


Оставалось лишь перевернуться и попытаться найти новый сон. Или даже обойтись без снов. Пальцы засыпавшего Волка сжались на саше.


Иногда сложно запомнить начало сна. Даже если ты уже какое-то время в нём. В память врезаются лишь элементы. Цветущая яблоня здесь. Фонтан Нептуна там. Шляпа с пером. Две серебряные инсигнии. Очки рядом с брошкой-голубкой. Негромкое поскрипывание какого-то шагающего автоматона. Но всё это тонуло в нежном аромате цветов и нотках цитруса. Духи, которые Даниэль придумала специально для своей подружки Стеллы. Для их обоих подружки. Нежный шёпот коснулся уха.


- Прекрати бегать от правды, Фаль. Мы оба знаем, о ком ты думаешь в глубине души, когда позволяешь себе сбросить маски. Когда ночь темнее всего. Когда мечтаешь о тепле.


Он помнил её объятия. Мягкая грудь коснулась обнажённой спины, тонкие руки легли на его живот, чтобы прижаться к нему целиком.


Стройная. Гибкая, какой и должна быть. Светлая, ухоженная кожа на тёмном постельном белье. Распущенные волосы на подушке. И синие-синие глаза. Темноволосая девушка потянулась к нему. Ему оставалось лишь встретить её алые губы в поцелуе, которого оба так хотели наяву. Встретить любимый аромат волос, к которому он всегда стремился.


Он так любил лаванду.


А где-то рядом звучал цитрусовый смех, и цветочные поцелуи шептали нежности.

Hide  

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты
(изменено)
Эпилог Буджардини. Часть 1 

 

Один мастер ковал замки.
И украшал их всегда затейливым узором.
Как-то его спросили:
«Отчего же ты покрываешь узором поверхность замка
не только снаружи, но и изнутри?
Там ведь никто не видит».
На что мастер отвечал:
«Как же никто? Бог видит».
(с) не моё.

Глава 1. Онтологическая  

Вспоминал ли сию притчу понтифик священной Католической церкви, когда подписывал это почти что правдивое письмо? Молил ли Господа о прощении ему невольного греха, или счел, что узор снаружи, а стало быть дела земные, важнее дел души бессмертной, даже если душа эта — наместника на Земле самого Бога?

Насколько соответствовало правде написанное в том письме? Надо полагать, что соответствовало, как только могло. И составитель текста, разумеется, принял во внимание тот факт, что подписываться оно будет самим понтификом, а значит, в нем было написано… нечто, очень похожее на правду. Снаружи.

Из этого текста скорбящие родственники Николя Буджардини, вдовца, художника и артефактора, философа и рыцаря света, богоборца, добродушного чужестранца и любителя парижской богемы, могли узнать о том, что сеньор Буджардини был направлен для сопровождения некоего важного лица, что в пути возникла непредвиденная опасность и что сеньор Буджардини пал смертью храбрых.

Далее от лица понтифика выражались соответствующие месту соболезнования, разумеется, пронзительно прозвучала и скорбь самого подписавшегося, в довершение чего добрый папа заверял в своей готовности поддержать осиротевшее семейство в трудную для того семейства минуту…

История умалчивает, но скорее всего далее упоминались надежды на то, что душа артефактора займет достойное место среди чад господних, ибо кому, если не папе римскому, беспокоиться о пути бессмертной души человека паче, чем о его юдоли земной. А может, в том письме говорилось и еще что-нибудь — столь же уместное и столь же похожее на правду.

Положа руку на сердце, понтифику не представилось ни одной причины попенять составителю того письма на то, что тот вынуждает папу римского лукавить.

Но не было ли лукавством то, что смыслы, вкладываемые в слова, нанесенные на официальный бланк папской канцелярии путем отпечатывания латунными литерами чернильной ленты, могли быть прочитаны двояко — и были прочитаны двояко: в зависимости от того, что стояло для автора за этими словами и что в итоге автор замысливал донести до своего адресата? Другими словами, был ли тот узор и изнутри замка?

И что именно узрел там Бог?

Вероятно, папе римскому проще было бы передать полномочия подписи лицу менее важному, дабы не пятнать душу главы всей церкви в глазах Господних. Но ведь и то был бы грех — грех гордыни и малодушия. А может, понтифик счел своим долгом все-таки, несмотря на сомнительность этой роли, взять ее на себя, как некогда Сын Господень взял на себя свой крест? Ибо не за души ли всего мира возносил папа римский неустанно молитвы, как некогда возносил и Иисус из Назарета?

Конечно, в этом жесте безусловно присутствовал элемент смирения и самоотречения, того самого, который приводит к (непосильному уму смертного) парадоксу, когда высшей жертвой, самой святой и возвышенной оказывается жертва своей собственной бессмертной души во имя спасения другой бессмертной души.

И святая жертва… и самый ужасный грех.

Нельзя утверждать с уверенностью, что понтификом двигала столь высокая и столь противоречивая цель, ведь в сущности это письмо не спасало чьей-то конкретной души. Возможно, добрый папа стремился, несмотря на секретность и ограничения доступа семьи к правдивой информации, все же воздать должное и утешить родственников погибшего в признательность за принесенную ими всеми, хоть и невольную, жертву? Ведь что может утешить больше, чем сознание того, что с вами вместе скорбит сам папа римский? Что с вами вся церковь скорбит? А может, и весь белый свет? Ведь имя, начертанное перьевой ручкой с золотым пером и серебристой гравировкой по черному лаку, символизировало для каждого верующего не только надежды всего мира на всепрощение Господне, но и  сам этот весь крещеный мир.

Возможно… возможно, подпись эта стояла в письме во утешение.

А может, причина оказалась и прозаичнее. Не было никакого узора там, внутри замка. А может, и замка никакого не было. Были нужды святой Инквизиции и намерение скрыть подробности от лиц, которых сия высшая власть сочла информировать об обстоятельствах смерти Николя Буджардини нежелательным. Сочла, безусловно, из самых благих побуждений. Беспокоясь о мире явном, о жизнях земных, о существовании самого этого земного мира? Ноша сия так же тяжела. И в свете раскрывшихся обстоятельств граница, где спасение души перевешивает спасение жизни земной, размылась в сознании многих причастных к власти, взирающих с заботой, непрерывной заботой, всеохватывающей заботой властных родителей на чад своих — беспомощных и столь уязвимых... И возможно, папа римский был в их числе.

Многия знания — многия печали.

Хронист когда-нибудь рассудит, что и как подвигло папу римского подписать это послание, отправленное в белом конверте в артефакторный дом Буджардини. Разумеется, этот хронист всё переврет, добавит своих толкований и приведет мотивы понтифика в соответствие со свежими веяниями в обществе и церкви, ибо никто не видит дальше собственных очков, на внутренней поверхности которых и крутится собственно синематограф жизни любого смертного.

Не важно.

Чаша сия была испита. И 15 августа 1923 года письмо, надежно упакованное в капсулу пневматической почты, выпало в специальный лоток на столике для перчаток в прихожей виллы Буджардини. Об этом событии немедленно известили часы с кукушкой, настроенные, чтобы юркая снабженная необходимыми шестеренками птица после положенных «Ку-ку» доставляла свежие газеты от дверей дома в рабочий кабинет его главы.

Hide  
Глава 2. Артефакторный дом Буджардини  

— Пал… — пронеслось тихое эхо под белокаменным сводом, отразилось от слюдяной поверхности узора многоцветной настенной мозаики редкого стекла и бесплодно кануло в бушующие зеленью апельсиновые кроны внутреннего сада.

— Он что, лошадь, что ли?

1932630683_.jpg.54d22cc76d386c5320224192c6462e80.jpgМужчина сидел в легком деревянном кресле на террасе внутреннего дворика двухэтажной виллы семейства Буджардини. Стоял жаркий августовский полдень, большинство домочадцев и прислуга спали, отдавая в этот подернутый расплавленным маревом день дань всеохватывающей традиции итальянской сиесты. А заодно и испанской сиесты, ведь матушка Буджардини, многодетная матрона, забывшаяся наконец-то в своем материнском горе на краткий дневной сон, родом происходила с Майорки.

— «…поддержку в трудную минуту», — пробормотал он, болезненно, словно от зубной боли или фальшивого звука неумелой скрипки, морщась на фамильную мозаику и вновь возвращаясь к официальному письму в его руке, извещающему о гибели наследника, старшего сына, лучшего в семье, прости господи, но ведь и правда, самого талантливого из его обожаемых отпрысков, кого отец прочил в приемники, души не чаял… А теперь папа, своей всеблагой подписью подмахнувший набранный на печатной машинке бланк, предлагал ему, Ему! Лино Будраждини… поддержку!? Словно насмехаясь над ним и его потерей. Топчась по его чувствам и материнскому больному сердцу Пилар, по способности его взрослых сыновей оказать поддержку уж получше какого-то далекого папы. И ни слова о теле Николя. Никаких подробностей. Впору гордому дому Буджардини самому предложить поддержку церкви, дабы достойно ответить на оказанное ему  пренебрежение.

В письме очень туманно упоминалось об обстоятельствах, которые невозможно было предвидеть. Какая-то опасность. Возможно, как вчера еще предположил Пепито, который был младше Николя на пять лет, но уже показал себя неплохим артефактором, а также любителем современного оружия и фантастических баек про деяния тайных агентов церкви, речь шла об атаке продавшихся. А может, и демонов…

— Но зачем Николя полез бы к демонам? — недоверчиво переспрашивала бойкая сестрица с такой же, как у матери, непослушной копной черных кудрей. В трауре и со следами слез под черной вуалью, ее лицо все же сохраняло выражение озорной оживленности. Тоже в мать. Мягкая, добродушная смешинка, примета поколений островной вольной жизни, но вовсе не легкомыслия. Слабые умы  часто ошибались, принимая фамильную легкость Буджардини за глупость. — Он же мухи не обидит!

— Он мужчина, — коротко отрезал отец и поднялся, намереваясь прекратить болтовню женщины, понимая, что разговорами лишь растравит души своим детям, а до правды всё одно, таким путем не докопается. — Он мужчина, а значит, в состоянии постоять за себя и не только за себя. Значит, не было другого выхода. Ты оскорбишь его память, Магдалена, если будешь причитать по нему как по беспомощному ребенку. Твой брат был достоин того, чтобы не унижать его и саму себя сомнениями в его силах и его решениях.

— Пепито, ну какие демоны! — возмутилась средняя сестрица, пятнадцатилетняя, нескладная, в коротком, аж до колена, платьице курсистки естественной школы прикладных наук, принимавшей в свои стены отпрысков известных мастерских со всей благословенной Италии. — Это, наверно, были грабители. Ведь не зря письмо подписал сам папа. Братец, наверно, ехал с каким-то богатеем.

— Кто бы ни подписал это письмо, — мрачно заявил глава дома, — а только что мне за дело до их сочувствия, если они даже не удосужились указать место, где мой мальчик похоронен!

Дети невольно умолкли, тяжело поглядывая то на отца, то друг на друга. Каждому, даже пятнадцатилетней Аните было ясно: при ограблении тела не исчезают бесследно. И папы не выражаются так… обтекаемо. Словно бы папская канцелярия извела Николя на чернила, а семье сообщила о естественной убыли слуг своей доблестной Инквизиции.

В воздухе повисла непроизнесенная догадка, что им сообщили далеко не всё. Что за скупыми строчками сообщения скрывается какая-то страшная тайна.

Пепито воображал внезапное нашествие демонов и преждевременное начало нового светопреставления, успешно заминаемого властями. Магдалена вообразила себе испытания таинственного оружия, во время которого что-то пошло настолько не так, что хоронить, может, было уже и нечего. Ну а разменявший шестой десяток отец был уверен в единственной версии: Николя ошибся. А Инквизиция ошибок не прощает. Всё. Эти двери наглухо закрыты. Смиритесь, непутевые чада.

— Но что же теперь будет с… — незавершенный вопрос завис в воздухе. Младшие дети с опаской покосились на свою старшую сестрицу. А отец сжал плотнее губы. Да. Об этом он не подумал.

Это было вчера. Собравшимся в столовой домочадцам представилась редкая возможность лицезреть растерянность главы семейства. Действительно. Как он мог позабыть? Привычка, что сын давно отказался от покровительства и все свои проблемы решал самостоятельно, будто брезгуя происхождением из солидного артефакторского дома. Даже тогда, когда больше неоткуда было взять. Даже когда Мари заболела. И вот теперь…

— Я поеду… — он оглянулся, не зная, как подойти к решению задачи, ища одобрения в глазах старшей дочери. — Разузнаю.

Оглядел своих таких взрослых, уже совершенно самостоятельных, таких разных и чем-то все же неуловимо похожих детей.

  И всё устрою.

Большего он обещать пока не мог. Хотел. Но прошлые обиды медленно заживают. Уж слишком застарелым показался ему сейчас этот рубец.

***

Это было вчера. Возможно, сегодня было бы проще добавить в этот безлюдный разговор с самим собой на не дающей достаточной прохлады террасе «ничего не понимаю» и поставить на том жирную точку, скромно оставить кесарю кесарево, проливая и дальше беспомощные слезы. Но не таков был старший Буджардини. Он-то как раз всё понимал предельно ясно. И эта ясность проявилась суровой складкой между бровями, сдерживаемым праведным гневом в морщинках в уголках глаз, в недовольно сжатых губах. Эта ясность заставила обернуться вновь траурной чернотой мозаику семейного панно, задействовав скрытый механизм Плетения и подставив стену солнцу для еще большего нагрева.

— Всё это попахивает большой лицемерной ложью, — взамен того произнес глава дома, впрочем, озвучив так же бесполезное сейчас предположение. Это было как-то уж слишком на поверхности. Смехотворно очевидно и ожидаемо. Ведь Николя связался с Инквизицией не вчера, связался с вдохновением и чрезмерным рвением. И Лино и сам готов был поддержать его в приобретении этих весьма полезных связей. Конечно полезных! Что в мире может быть полезнее благосклонности Инквизиции? Трудно представить. А уж принимая во внимание обстоятельства…

Сеньор Буджардини тяжело вздохнул. Он сам упустил момент, когда еще мог повлиять на сына. Когда это случилось? С той смерти? Или еще раньше, с той свадьбы? Кто отнял у него Николя? Инквизиция? Или, может, это сделала сама Мари?

От притолоки ближайшего арочного проема отделился белый, словно крыло ангела, ребристый кусок воздушного шелка. Несколько вспыхнувших искр — и артефакторное опахало двинуло застоявшийся в закрытых пространствах внутреннего двора полуденный жар.

В такт его неспешным движениям под потолком медленно сдвинулись лопасти электрического и совершенно не артефакторного вентилятора…

Будь сеньор Буджардини помоложе, он, возможно, отправился бы в Рим. Добивался бы правды. Выяснял бы, где находится могила Николя. Пытался бы, как дурак, вызнать, как вообще и для какой надобности потребовалась Риму помощь такого мирного и в сущности малоизвестного человека, как Николя Буджардини.

Но Лино был человеком пожившим. И ясно понимал одно: никто. Ему. Ни-че-го. Не. Расскажет.

Там никто не говорит. Там только проповедуют. Там — за-бо-тят-ся.

А сеньору Буджардини старшему давно уже было достаточно и заботы его драгоценной Пилар.

Он обернулся и заметил мелькнувший изумрудный башмачок…

— Магдалена, — оклик был сдержанно раздраженным. Изумрудный поплин тщетно пытался слиться с листвой иного тона. — Я тебя вижу. Ты опять?

— Что опять? — Виновато поинтересовались из-за куста смородины.

— Ты опять за свое…

— Но папа…

— Убери это, — махнул он рукой в сторону белого шелка.

— Папа, но твое сердце…

— Лучше принеси мне лимонаду. Скоро будет такси.

Сеньор Буджардини по-своему был несносен. Но Магдалена, лишь украдкой закатив глаза, отправилась к холодильнику выполнять приказ. Они — папа и Николя — были самыми любимыми. Такими похожими, и упрямо не сходящимися половинками ее сердца. Теперь уже одной половинкой…

Старшей дочери сеньора Буджардини всегда нравилось наблюдать, как дробитель для льда одной лишь интенцией ее мастерской воли в считанные удары сердца расправляется с массивной глыбой замороженного сока. В такие минуты она чувствовала себя особенно умиротворенно.

В конце концов, прошло достаточно времени, и первое потрясение отец пережил. Сейчас он был полон намерений исполнить свою взятую на себя миссию всеобщего спасителя и посланца мира.

Через четверть часа обитатели дома провожали главу семейства на поезд, который должен был доставить его в Рим. Но не чтобы обивать пороги сильных мира сего. А чтобы пересесть на континентальный дирижабль повышенной комфортности, следующий в Париж.

По мраморным узорам пола, ловко огибая горшки с геранями, словно живой, прокатился на низких колесиках приземистый чемодан. С ним прощаться, конечно, никому бы и в голову не пришло.

Hide  

Глава 3. Станция отправления дирижаблей

 

Рим встретил его… огромным количеством рекламных объявлений и плакатов. С каждым годом мода на яркие вывески грозила наконец-то полностью заполонить собой архитектуру, прикрыть от горожан старинную лепку святых соборов и перетянуть внимание туристов и паломников с фонтанов и скульптур.

Окажись рядом Николя, он бы сравнил это явление с влиянием на мир пресловутой Тьмы. Нечто подобное готовили миру потихоньку обретающие силу вполне легальные рекламщики.

Вот лишь некоторые образчики поэзии ширпотреба:

«Патентованные чудеса от увядания лица». Знало семейство Буджардини не понаслышке, почем услуги таких патентованных магов крови, и чего они стоят. Для серьезного заболевания все усилия этих широко рекламируемых лекарей когда-то обернулись плацебо.

 «Иди в цеха Грассило! Иметь авто — модно и красиво!» Модно. И красиво, да. Сеньор Буджардини только раздраженно дернул плечом. Потом не напасешься на этих вот дорогих лекарей.

«Возьми с собою с юга лучшего друга». По поводу последнего предложения Лино поперхнулся, зная, что речь идет о так называемых «пейзанских» марионетках. Когда при помощи телекинетики механизм доводится до неплохой для игрушки функциональности. Но работа-то на аккумуляторах, а то и на ручной заводке. Штамповка. Профанация. И вульгарность.

По просторному фойе станции отправления дирижаблей Сеньор Буджардини прошагал стремительно, не обращая особого внимания ни на столичных газетчиков, кричавших о загадочном убийстве прокаженного, ни на продавцов сладостей, не особо заботящихся о гигиене своей стряпни. Казалось, что он их просто не замечает. Однако около мороженщика вдруг задержался.

— Простите, коллега, — скромно приподнял шляпу невысокий Буджардини и представился, также назвав род своей деятельности, впрочем, и так понятный продавцу мороженного по бодро поспевающему за одетым по-дорожному сеньором чемодану. — Могу я вам помочь?

Изумленный продавец указал на лопатку взбивающего устройства.

— Заело…. Я… — круглое лицо коллеги вдруг прояснилось. — О господи, сам Буджардини! Тот самый артефакторный дом. О, сеньор, я я… какая неожиданность… я… Моя матушка не нахвалится на заточку ваших ножей для рыбы! Вы… простите, сеньор, вы знаете, в чем тут дело?

— Д-да, — от лишнего внимания в лице и голосе сеньора Буджардини невольно добавилось ворчливости. — Да, здесь у вас ошибка в чертеже. Если позволите…

— Ошибка? — потрясенный молодой человек покраснел и прошептал, — не может быть.

Когда мэтр цеха впервые в жизни натыкается на тебя в людской толпе, когда у простого мороженщика вдруг появляется шанс быть замеченным настоящим мастером… это не самый подходящий момент быть уличенным в какой-то ошибке.

— Конечно, окажите любезность. Простите, — зачем-то еще и извинился смущенный юный артефактор и даже отступил на шаг от своего детища, чтобы не мешать сеньору Буджардини и не казаться тому назойливым.

Сеньор уважаемый артефактор кашлянул, неловко подвинулся к чужому захворавшему добру, коротко оглядел страдальца, словно доктор пациента. Недолго помучился с запонками и наконец закатал рукава рубашки, дорожный пиджак аккуратно положив на стульчик продавца. На запястьях Буджардини обнаружились широкие кожаные браслеты, снабженные узкими кармашками, где ловко и удобно были закреплены всевозможные мелкие инструменты, от пинцета до перочинного ножика. Без этих браслетов мастер, пожалуй, обошелся бы только разве что в постели или ванной. Не глядя достал нужную отверточку.

Уже не замечая мельтешения хозяина устройства, погрузил уверенным движением кисти рук куда-то в глубины ящичка с намалеванными поверх белой краски румяными детскими личиками. Привычная морщинка пролегла на лбу, когда он, обратившись к чужой ниточке, доказывающей наличие души у автора, производной от этой самой незримой души, зримой золотистой цепочке волевого усилия — мысленно приказал подчиниться его воле. Невысокий человечек с процветающей лысиной и всклокоченными облачками седых волос обладал достаточной волей, чтобы подчинить плетение любого своего подмастерья. Что уж говорить о каком-то мороженщике.

— Вот теперь больше не заглохнет, — довольно объявил мэтр, выпрямляясь и глядя на автора горе-чертежа с просветленным видом человек, только что избавившего себя от зубной боли. Выслушал неловкие благодарности он молча, добродушно кивая и поглядывая на парня с легким интересом. И когда молодой человек иссяк, впрочем, это случилось довольно скоро, выдержав небольшую паузу, все же полез во внутренний карман дорожного пиджака.

О чем мэтр думал в эту паузу? О том, что не дал шанса своему сыну тогда? Или, может, не дал шанса им обоим? Может, и не в шансе было дело. Но как не упрекать самого себя в том, чего уж не вернуть?

— Я вижу в вас неплохие задатки, но не хватает школы. Вот, — в ладонь оторопевшего молодого артефактора легла визитка мэтра. — Телефонируйте, если надумаете, сеньору Валеньсио, он мой старший мастер. Скажете, что вы… а кстати, как ваше имя?

***

Спустя десять минут в континентальный дирижабль входил весьма легкомысленно улыбающийся человечек с мороженым в руке. Заботливая охрана проверила его багаж дважды. Уж очень легковесно выглядел этот сеньор в широкополой шляпе. Мало ли. Вдруг артефакторная штуковина самостоятельно отправится по широкому коридору в какое-нибудь купе, забаррикадируется там и запустит хитро спрятанную в своих недрах между носками и твитовым теплым костюмом бомбу? Ведь всем известно: в головы этим улыбчивым простачкам приходят только самые безответственные идеи.

В глазах оживленно сотрудничающего с органами правопорядка человечка стояла подозрительная пустота. Но чемодан содержал лишь личные вещи и вещи совершенно непонятные, на каждую из которых человечек, впрочем, продемонстрировал соответствующий сертификат, из которого следовало, что перед пристыженными собственной подозрительностью охранниками стоит один из богатейших артефакторов Италии.

Hide  
Глава 4. Попутчик  

В двухкомнатном купе сеньор Буджардини первым делом изучил обстановку, пробежавшись и по спальне, и по гостиной-столовой, заглянув и в ванную, где с удовлетворением отметил наличие собственного клейма на бритвенных лезвиях. После того как любопытство было удовлетворено, Лино распорядился о скромном ужине.

Едва притронулся к картошке, но съел всю рыбу. Кухня, кажется, произвела на капризного пассажира благоприятное впечатление.

Время в дороге тянется медленно. Употребив значительную его часть на вечернюю трапезу, неспеша прикончив две рюмки портвейна против привычной одной, выкурив несколько папирос из портсигара, подающего только что скрученные тончайшей папиросной бумагой ароматные цилиндры свежего табака, все же наш посланник мира попытался уснуть, привычно позабыв о вечерней молитве. С первого раза это не слишком ему удалось.

Дирижабль с виду производил впечатление устройства высочайшего технологического уровня. Магия, двигавшая им, искусные линии плетения, хитроумные узлы, механизмы и общая архитектура гигантского воздушного чудо-корабля создавали ложное впечатление, что внутри сеньора Буджардини ожидает столь же удобная и привычная ему начинка.

Однако обстановка купе не была рассчитана лишь на таких пассажиров, как он.  Поворочавшись в кровати и слегка раздосадованный, он все же был вынужден подняться, чтобы вручную погасить свет и запереть замок своего купе…

И именно в этот момент в дверь его тихонько постучали.

К счастью, фирменные подтяжки артефакторного дома Буджардини снабжены такими крепкими, и при этом столь безотказными в работе механизмами, что лишь громкий парный щелчок широких резинок возвестил гостя, ожидавшего за дверью, что его стук не был оставлен без внимания и что хозяин спешно одевается, чтобы выяснить, кого это принесла нелегкая в этот неранний уже час. И что это не могло так уж и обождать до утра.

— Ах, простите за долгое ожидание. Сеньор?.. — За порогом стоял долговязый прилично одетый сеньор в костюме-тройке и мягких домашних, тапочках. Явно пассажир из одного из соседних купе. Эта догадка очень быстро и подтвердилась, едва тот заговорил о причине своего позднего визита:

— Простите, сеньор… Буджардини? Стюард подсказал мне ваше имя. Э… я, видите ли, ваш сосед, — он обернулся на свою дверь как раз напротив двери купе Лино, и поежился. — Путешествую с матушкой. У нее… астма…

— А, простите, — брови артефактора приподнялись в догадке. — Мои папиросы. Вам мешал дым? Я, право, уже закончил и собирался…

— Нет, нет, — поспешил успокоить его незваный гость. — Дым… ваш дым не мешает, я его почувствовал, но не… Простите, позвольте мне объяснить. Дело в том, что я заядлый курильщик. А по правилам этого гостеприимного судна, курить пассажиры могут только внутри собственных купе. И…

Брови сеньора Буджардини поднялись еще выше, хотя до этого могло бы показаться, что выше-то уже было некуда. Но нашлись резервы и для понимающего взгляда, и для приветливой улыбки и приглашающего жеста.

— Разделите со мной позднюю рюмочку порто, мне все равно что-то сегодня не спится, сеньор… Заодно я буду рад угостить вас отменным табаком.

***

Долговязый сеньор назвался Бьянчи, что некоторым образом подтверждала его не очень характерная для уроженца юга светлая, почти нордическая, чувствительная к перепадам температуры и влажности кожа. Едва закурив любезно приготовленную ему самокрутку из чудо-портсигара, он покраснел на полтона, закашлялся и, извинившись, неслабо приложился к рюмке с портвейном, обнаружив собой любителя выпить в приятной компании.

— И часто ли вам приходится путешествовать, дорогой сеньор? — поинтересовался он у хозяина курящего купе.

— Частенько, однако по земле значительно чаще, нежели по морю или по воздуху, — признался его собеседник, превышая собственную норму вечерних возлияний, призванных в другие случаи поддержать здоровье, а не напиться. — Но нынешние мои дела в Париже требуют немедленного участия, а потому… Как видите. А вы? Любите ли вы перелеты или предпочли бы яхту?

При упоминании яхты сеньор Бьянчи опрокинул поспешно остатки портвейна в рот и закатил глаза:

— О нет, только не это. Морская болезнь не позволяет мне любоваться красотами Средиземноморских берегов.

— Но ведь и тут нет-нет, да ощущается качка, — резонно заметил Лино. И действительно, словно в подтверждение его слов стены и пол купе едва ощутимо, и все же явственно качнулись, словно дирижабль совершил плавный маневр, огибая невидимый участок неба.

Гость поставил опустевшую рюмку на серебряный подносик, и хозяин немедленно пополнил емкость утешающим все страхи спиртным.

— Странно, но здесь… пока вы не спросили, мой организм оставался совершенно бесчувственен к подобным неудобствам. — Сеньор Бьянчи почему-то с подозрением оглядел круглые окошки купе, стол, повертел в руке тлеющий окурок. — Занятно… очень занятно.

— Возможно, какие-то… капли в подаваемый здешним коком чай? — предположил сеньор Буджардини. — Все же от континентального судна с таким уровнем оснащения и обслуживания я мог бы ожидать нечто подобное…

— Или один из охранников на самом деле телепат, — тихо и как-то кисло возразил его собеседник. — Неудивительно, что по морю путешествия обходятся значительно дешевле. Если пассажиров обработать на посадке, то и качки никто не заметит, и… — тут он подмигнул и мрачно добавил, — отзывы о сервисе окажутся по приземлении много благоприятнее.

— Думаете? — У сеньора Буджардини после пятой рюмки у самого раскраснелись щеки и лоб, он готов был не только строить теории, но и строить рискованные теории. Даже весьма рискованные теории. — Но ведь это было бы неэтично.

— Много они думают, можно подумать, об этичности, — равнодушно парировал собеседник, устало откидываясь в удобном кресле и снова затягиваясь папиросой. — Этичность — это для Инквизиции. А себе каждый желает только богатства да власти. Проклятый прогресс.

— Да, — протянул вслед за компаньоном и артефактор. — Проклятый прогресс. Но позвольте. Неужели же руководство до такой степени не уважает нас… То есть э… неодаренных, — воскликнул примиряюще сеньор Буджардини.

— Как же, уважает. — Слова гостя прозвучали неожиданно громко. — Да кто мы такие вообще? Мы… мы… не-одаренные, понимаете? Вы понимаете, что нам и названия-то нет в этом мире…

— Ну как же, позвольте, — попытался приглушить взрыв негодования артефактор. — Не нормальны ли те, кто э… обделены даром…

— Вот именно, обделены, — недовольно указал основательно уже заложивший за воротник сеньор на очевидный сбой в собственных рассуждениях собеседника. — Это когда-то давно те, то есть маги и прочие экзорцисты считались навроде гермафродитов каких или младенцев со сросшимися пальцами на ноге - уродцами. А нынче-то не родись красивым, родись ведьмаком каким, прости господи. — И добавил ни к селу ни к городу. — Проклятый прогресс.

— Да, — не нашелся что возразить сеньор Буджардини и лишь повторил сокрушенно. — Проклятый прогресс. — Подумал. В суждениях его собеседника не было ничего необычного – напротив, в них сквозила обыденность, привычка списывать свои невзгоды, обычную рутину или усталость, неудачи на ближнего своего, либо наделенного большей удачей, либо красотой, а то и даром… Это, однако, в данном случае требовало бы дружелюбного возражения, что сеньор явно просто пытается, что называется, свалить вину с больной головы на здоровую, если бы… если бы речь шла не о магии. В случае с магией почва всегда в такие моменты становилась удивительно зыбкой. А при том весьма шапочном знакомстве, которое только и успело установиться у сеньора артефактора с его попутчиком, и рискованной. — Однако же демоны… — начал он, немного помолчав и сделав еще глоток порто и пару терпких затяжек ароматного табаку, —  демоны все же были побеждены не без помощи людей с даром, и заслуги их не стоит умалять…

Лучше бы хозяин купе не продолжал того спора, ибо реакция его гостя последовала незамедлительно.

— Так ведь кто же умалит-то, дорогой мой, их заслуги, если на их стороне сама Инквизиция? — взвился он язвительно. — Нынче-то только ей все заслуги и приписаны, а остальные-то не в счет. Что какие-то еще людишки приложили к спасению свою слабую руку, того и не упомнить…

Атмосфера в купе становилась странно напряженной. И сеньор Буджардини счел, что долг его как хозяина — вернуть в беседу приятную расслабленность. Подлив еще портвейна во вновь опустевшую рюмку в надежде, что после следующей дозы алкоголя настроение гостя согласно обычному сценарию распития поползет все же вверх, он несколько сменил ракурс, незаметно меняя и курс их беседы:

— А… как же, позвольте спросить, сеньор Бьянчи, вы бы назвали э… тех, кто живет без дара? В конце концов, должно же как-то таких людей называть? Хоть бы для удобства в таких, как наша, застольных беседах. Раз «нормальные» не годится…

— Назвал бы я таких людей… назвал бы… — рюмка отправилась по своему привычному маршруту, сеньор задумался, смакуя насыщенный букет. — Я бы назвал… А вот есть такие нехристи, Продавшиеся. Пишут в газетах, что это отступники и те, кто вроде как продали души свои нечистому. А те, кто не продал, так бы и называл нас, мол, Благочестивые.

Лино с сомнением поморщил нос.

— Но как же, вроде бы выйдет тогда, что Одаренные все сплошь неблагочестивы?

— А пускай, — развеселился автор названия в предвкушении реванша. — Мы неодаренные, а они пускай побудут малость неблагочестивыми, что же. Мы стерпим — и они пускай не жалуются.

Попутчики замолкли и, дав друг другу вежливо прикурить от собственных серебряных зажигалок, благодушно затянулись новыми самокрутками.

— А… — сеньор Буджардини робко глянул на сурово развешивающего ярлыки судию и борца за мировую справедливость. — Как быть с артефакторами? Ну, знаете, вроде бы это и не та Магия. А вроде…

— А таким бы я дал название искаженные, ибо их душа сама искажена даром навроде пауков вить свою колдовскую кудель, искажая и суть вещей и их природу.

Сеньор Буджардини подозревал, что зря спрашивает. Для подобных бесед они слишком уж набрались, чтобы не вышло неприятного конфуза. Но так как в первую очередь набрался сам глава артефакторного дома, снабжавшего полконтинента бритвенными лезвиями идеальной заточки, то и сеньор Буджардини готов был поспорить на сотню твердых английских фунтов, что в каюте его собеседника лежит именно такая бритва.

— Простите великодушно, — как можно естественнее начал он, — но я и сам в некотором роде… артефактор.

На миг в гостиной повисла неловкая пауза, в которую гость, кажется, ощутил тот самый эффект прояснения в голове, который называют «внезапно протрезвел».

— Вы? — на лице отразилась растерянность. — Так вы… Господи, неужели? Вы тот самый Буджардини?

— Ну да, — скромно признал хозяин купе.

— О Боже! — Перемена, случившаяся с обличителем мирового магического заговора проявилась незамедлительно. От обобщений он внезапно перешел к конкретике. — Тот самый Буджардини? Который изобрел способ больше не доливать воду в электрический утюг? О! Вы… вы истинный спаситель мира! Вы… вы…

— Ох. Полноте, полноте, сеньор… э… вы преувеличиваете. Хотя, не скрою, этой своей безделицей я горжусь…

— Безделицей… — Его собеседник подавился дымом и какое-то время был не в силах восхвалять, а склонился над своими коленями и закашлялся в позе опытного курильщика. Наконец, связки прочистились его, и соловей запел по новой:

— Вы спаситель, спаситель этого мира. В то время как власть имущие бессовестно, безобразно пренебрегают своим долгом и попирают ценности…

В этом месте стоит, пожалуй, прервать повествование, ибо далее беседа двух приятелей сделала новый виток и пошла по новому кругу, где место Одаренных заняли казнокрады, после инквизиторы, а уж потом и все подряд негодяи, достойные справедливого порицания сеньора Бьянчи.

Где-то под утро, кажется, на верхней палубе в пустующем ресторане дирижабля ставшие совсем уж закадычными друзьями набравшиеся сеньоры требовали фейерверков и хересу. Ни того ни другого им к их громкому негодованию отчего-то не предоставили, а силами официантов и стюартов вежливо, но настойчиво отправили по каютам. Вполне возможно, что и здесь не обошлось без не иначе подпольно промышлявшего на судне телепата.

Кажется, артефактор называл своего нового приятеля ласково «мой бездарный друг», а тот отвечал, не менее проникновенно взирая сверху вниз на лысину артефактора, «шевелюра ты искаженная», но такие подробности могла бы припомнить лишь прислуга. Сами сеньоры проснулись утром поздно, едва успели позавтракать и освежиться, облачиться в чистое и выйти на палубу, как дирижабль уже приземлялся на станции прибытия в Париже. Более эти двое никогда не встречались. И, несмотря на весьма весело проведенную ночь, кажется, даже и не вспомнили друг о друге более ни разу.

 

Hide  
Глава 5. Париж  

Нужный дом сеньор Буджардини нашел на удивление скоро.

Мадмуазель Жу-жу плакала долго, навзрыд, так, что ее тонкий вой был слышен в булочной через дорогу, и глупая болонка супруги булочника откликалась жалобным поскуливанием. Сеньор Буджардини не мог найтись, как ее утешить. Он и сам изрядно помрачнел, как только заприметил похожий по описанию дом с оранжереей.

В доме за ничтожно малое, кажется, время практически ничего не изменилось. Однако, хоть сеньор Буджардини был тут впервые, он явственно ощутил, как изменилось в этом доме внезапно всё.

Недописанная картина уже не будет дописана. А долгам уже не быть возвращенными. Цветы засохли. И множеству вещей, дорогих для их хозяина, теперь место у старьевщика или уж на свалке. Надо бы разузнать, где носит хозяина дома, чтобы спокойно разобраться с бумагами сына и увезти то, что покажется артефактору важным…

Вновь негодование всколыхнулось и подобралось к самому горлу, зацепив по пути сердце холодом: если бы у Николя не было родных, долго бы его вещи, вся его жизнь оставались тут сиротливо брошенными. И неужели ни единой душе не было до него никакого дела?

Оказалось, впрочем, что было. Светлокудрая сеньора, проживавшая наверху, сразу смекнула, кто перед ней. Открыла квартиру, провела и… ударилась в горькие растроганные слезы, от всего сердца, как умеют рыдать куртизанки. На весь квартал. Не стесняясь своей женской слабости. Отдаваясь ей без остатка.

— Простите, — сквозь всхлипывания пробормотала мадмуазель, пряча за воротом блузки мокрый насквозь платочек. —Он ведь был так рад, так счастлив, что его пригласили в Рим! Господь так несправедлив к нему… И к вам, сеньор Буджардини. Ах, какое ужасное, ужасное горе!

Удивительно, но рядом с этой очевидно весьма легкомысленной женщиной Лино будто отпустило что-то, всё это время сжимавшее его истинные чувства в тугую пружину внутренне сдерживаемых слез. Словно он лишь для того и летел сюда из Италии, чтобы сесть рядом, приобнять рыдающую Жу-жу, уткнуться в ее едва прикрытое тонким батистом плечико и расплакаться, словно мальчик на коленях у матери.

— Ужасное горе, — повторил он за сеньорой, — ужасное. Но что теперь поделать. Я надеюсь, что мой мальчик был счастлив перед смертью. Я приехал… Простите, сеньора, но я приехал, чтобы узнать, что случилось. В Риме…

Тут горечь наконец вырвалась, не дав ему договорить. Новый поток слез, теперь вызванных чувством глубочайшей несправедливости, прервал вопрос пожилого сеньора. И лишь когда Жу-жу ласково погладила его по седым остаткам буйной шевелюры, он смог наконец взять себя в руки и закончить, растерянно бормоча:

– В Риме, оттуда написали, какое-то непонятное письмо. Я не знаю, куда мне идти. Ничего не известно. Вряд ли тот, кто подписывал послание, скажет мне больше. Я приехал…

— Вы приехали по адресу, — успокаивающе заверила сеньора. — Я-то всё знаю, я видела приглашение. Кто там подписывал ваше письмо? Да хоть папа римский, я всё вам расскажу вернее этих бездушных клерков. Знайте же, сеньор дорогой мой Буджардини, что вашего сына пригласили писать портрет самого понтифика. Он сам мне говорил, и письмо показывал. В таком шикарном черном конверте, и бумага, знаете, белая-белая, как ряса у нашего папы. Спаси мою душу, дева святая Мария. Он очень хотел поехать, он весь, знаете, светился от радости. Я уверяю вас, милый сеньор Буджардини, ваш сын был счастливейшим человеком, когда отправлялся в Рим. — Она всхлипнула, достала платочек оттуда, куда только что так тщательно его запихивала, и прорыдала в него, — Мы так все радовались за Николя. Так радовались…

***

Бумаг оказалось на удивление немного. На удивление, ибо в сущности вся квартирка художника была завалена бумагой. Но то были наброски, акварели, пастели и прочие работы, пристроить которые в хорошие руки взяла на себя добровольное обязательство сеньора Жу-жу, заверив отца Николя в том, что знакома с друзьями художника из их общего богемного круга. То же решено было сделать с большей частью его вещей. Исключение составила небольшая связка книг, плотно свернутая туба да толстая папка.

Три дня ушло на приведение дел погибшего сына в порядок, казалось, что было сделано всё, что только возможно. Сеньор Буджардини даже посетил местный приход, где пообщался с настоятелем, проводившим его в галерею с картинами, выполненными Николя. Лино предположил было, что именно настоятель и рекомендовал его сына кому-то из окружения папы как прекрасного портретиста… но нет. Оказалось, что для святого отца известие о поездке в Рим явилось полнейшим сюрпризом.

…Можно было обмануть несведущего инквизитора, но не мастера артефактора: сеньор Буджардини сразу же приметил следы артефакторных нитей, умело слившихся с мазками кисти на картинах Николя. Это было… великолепно, смело и… очень рискованно. Кто-нибудь, догадайся, в чем тут дело, мог бы легко обвинить создателя полотна в святотатстве. А кто-нибудь мог бы и донести…

«Кому ты не угодил, мой бедный мальчик?» - все чаще задавался вопросом глава семьи, беседуя с людьми, знававшими его сына, и узнавая его словно заново. Из рассказов разных людей складывался на удивление противоречивый образ то ли беспутного повесы, то ли творческого отшельника. Будто двуликий Янус, разным людям он поворачивался разными своими ликами. Но вернее всего было бы полагать, что попросту разные люди наделяли Николя теми качествами, какие желали в нем видеть сами. Что, разумеется, раскрывало в первую очередь их истинные ценности и ожидания.

Наконец, настал момент, когда сеньор Буджардини наслушался сплетен, домыслов и воспоминаний, и вернулся к сеньоре Жу-жу, чтобы спросить об одной еще важной вещи. Но увы, в этот раз мадмуазель вынуждена была разочаровать Лино:

— Я ничего не знаю об этом. Николя был в этом смысле… немногословен. Ведь вы, должно быть, и сами знаете о том.

Да, приходилось признать, что знал. Отчасти потому, что и сам был таким.

— Сеньор Буджардини, не слушайте никого, ваш сын был мудр и прямодушен, он знал, чего хочет, и шел куда глаза глядят, веря, что его сердце приведет туда, где ему важнее всего оказаться. Быть может… и вам последовать этому совету?

Артефактор промолчал. Оставалось лишь это, тут сеньора была совершенно права. Во всяком случае стоило вернуться домой, чтобы отвезти вещи, посоветоваться с детьми. И посетить могилу Мари. Чего Лино давно уже не делал.

Hide  

...

Hide  
Изменено пользователем Meshulik

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты
Эпилог Буджардини. Часть 2 

 

Глас 

= = = = = = = = = =

«Сеньор Буджардини...»

Было странно начинать письмо вот так, обращаясь к одному человеку, думать о другом и с раздражением наблюдать, как дрожит рука с перьевой ручкой, не способная сделать такую банальную вещь, как следующий виток. Это была уже четвёртая, или пятая попытка, и к тремору уже добавилось онемение и раздражение языка, от которого не помогал и крепкий виски, разве что только тем, что отвлекал, на шум за окном, на ароматы вечернего города, что доносил лёгкий сквозняк из приоткрытого окна, но делу это помогало мало. 

Попытки обойти ментальный блок напоминали игру в шахматы самим с собой, либо фарс с поддавками, либо изначально лишённое смысла занятие, сколько раз он не брался за бумагу и чернила, всё неизбежно сводилось к этому — к мигрени, или, в удачном случае, витиеватое переплетение обтекаемых формулировок и словосочетаний, хоть и звучащих осмысленно при первом взгляде, при более пристальном внимании превращающегося в полную бессмыслицу, как лицо, увиденное в облаках или листве. 

Что самое печальное, в это грозила в конечном итоге превратиться и память, в мираж, неотличимый от сна в полудрёме, готовый испуганно ускользнуть при первом появлении реальности. На реальность ему было жаловаться грешно, через комнату, сладко закутавшись в пёстрое одеяло, спала Морин, и при взгляде на её безмятежный лик на его губах расцветала неувядающая улыбка, он был дома, и это было хорошо. Но кое-что неизбежно заставляло его оглядываться туда, назад, куда дороги не было, каменная статуэтке с задумчивой гаргульей, механическая птичка. Последнюю он принёс с собой, чтобы эту память сохранить. 

«Сеньор Буджардини...» — скомкав предыдущую попытку, начал он снова, чувствуя вину за то, что не мог сделать больше и что в конечном итоге за всё пришлось заплатить одному, за то, что его родным не достанется ничего, ни правды, ни памяти о благородном поступке, ни настоящей могилы для слёз. Только это, милое механическое создание, еще, наверное, хранившее в себе заплетенную творящую искру его души, и утешительные письма, будто бумага, даже с самыми искренними словами может заменить сына. Нет, конечно нет, но, наверное, лучше, чем ничего. 

«Сеньор Буджардини, когда Вы получите это письмо, до Вас уже дойдёт другое, несущие самую скорбность весть, какую только может получить родитель. Мне сложно представить Ваше горе, и, наверное, нет тех слов, что могли бы выразить его на бумаге, как и нет тех слов, что могли бы его облегчить, но я всё же пишу это письмо, чтобы Вы знали, что Вы в в нём не одиноки, я глубочайше сожалению вашей утрате, и тому что не могу сказать об этом лично. Понимаю, сколько это может породить вопросов, и в упреждение скажу, что вы меня не знаете. Я не был знаком с Николя давно, мы познакомились в его последнем пути, и я не смею назвать себя его другом, но в моём сердце, он оставил о себе самую светлую память, достойного благородного человека, и столь же талантливого мастера. И несмотря на приключившиеся с ним невероятное горе, я хотел бы сохранить именно это, и именно этим я хотел бы поделится с Вами, хоть Вы и знаете его куда лучше, чем я, возможно, это облегчит Вашу боль. Мне бы хотелось в это верить. 
К этому письму, я присылаю его творение и спутника что мне удалось сохранить, было настоящим маленьким чудом видеть, как это тонкая работа воистину оживает в его руках чтобы подняться в небо подобно настоящей живой птице, он справедливо ею гордился, и не переставал строить более смелые и грациозные планы и чертежи, но больше всего, конечно, любил говорить об искусстве, и, наверное, не желал ничего больше, чтобы его дар служил именно ему. Мы немного спорили на эту непростую, и о том, что какую роль оно играет для воспитания душ и чувств широких масс, не сошлись в паре вопросов, но так или иначе, воистину, нет благородней цели, чем эта, в том, чтобы вести людей божественному, через картины и иные творения...»

На этой строчке он остановил, достав промокашку и чувствуя, как вновь дрожит и немеет рука, когда просыпалось желание рассказать о том вечере в разрушенном здании, о тех днях, что для каждого могли стать последними, о том сожалении, сколько всего было утрачено с его уходом. Подперев лицо руками, он с минуту смотрел на пляшущие огоньки свечи в отполированных металлических перьев, а затем взялся за ручку снова, постаравшись рассказать как смог, в плывущем размашистом слоге утаивая все возможные детали, оставляя лишь редкие, ни о чём говорящие факты, но живое чувство утраты, когда жизнь яркого человека обрывается столь резко и внезапно, закончив письмо, фразой, которая казалось сомнительной, но в которую он тем не менее верил, и не просто верил, доподлинно был уверен: 

«Я знаю, что он в лучшем мире, и хоть эти слова сейчас прозвучат банально и пошло — нет в мирском пути той боли, что омрачило бы вечность в Царстве Его. Хоть и далеко, он сейчас нами».

 

= = = = = = = = = =

Эта посылка должна была затеряться. Сначала подслеповатый почтальон положил ее не на ту полку, спутав Кастеллабате с Кастильончелло. Но добрая супруга означенного почтальона вовремя заметила оплошность и, сварив мужу крепкого кофе, незаметно, дабы не вынуждать того думать о прожитых немалых уже годах, переместила коробочку в нужный угол.

Дальше была пневматическая почта — особое испытание для корреспонденции. Не такой, конечно, когда люди и вовсе незнакомы, но такой, когда один желает послать другому весточку. Быть может, уже и с того света, но все же живую весточку о чем-то очень важном. О нерассказанном пути...

Когда путь пройден, но не рассказан, пройден ли он? Или по-прежнему точка отсчета дрожит в нетерпении отправиться навстречу приключениям, пусть и окончившимся чьей-то смертью, но неназванным. Да ведь разве иное возможно на таком пути? Разве те, кто вернулись, не умерли ли и не восстали ли снова, явившись во плоти из небытия и забвения потустороннего мира? И не умерли ли они так же для тех, кто остался по ту сторону?

«Дражайший, чудесный синьор!

Вы не назвали своего имени, и теперь матушка не знает, за кого молиться Пресвятой деве, однако это вовсе не значит, что она не молит о вас заступницу, прося послать вам мира и здоровья. Ведь вы утешили ее и моего отца. Обычно я веду его корреспонденцию, но если бы он счел такое возможным, то конечно, написал бы Вам сам. Ваше письмо я читаю перед сном моим младшим братьям и сестрам, и они снова и снова просят меня, так что это уже превратилось в своеобразный ритуал. Но отец полагает, что вы не назвались именно потому, что не желали по какой-то причине, чтобы вас беспокоили расспросами. Представьте, он уверен, что Николя был замешан в каком-то преступлении против церкви.

Я все же взяла на себя смелость и пишу вам, потому что и в первую очередь потому, что не верю в такое. Мой брат был почти святым, и я совершенно не представляю, как всерьез он мог бы кому-то навредить. Мы, младшие, всегда считали его образцом для подражания. А теперь так вышло, что он почил в неизвестности.

Тем неоценимей то, что вы сделали для нас, ведь из того, что вы пишете, выходит, что мой брат все же не запятнал ничем своей чести и не погубил бессмертной души своей? Так ли это?

Вы даровали нам утешение и надежду, согрели наши сердца добрыми словами, да благословит вас Господь. А Николя — ну что же, все мы ходим по земле, готовясь к светлому воссоединение с Отцом нашим. Так гоже ли горевать о том, кто приблизился к сей светлой цели? Я спокойна за его бессмертную душу и более сомневаюсь в собственном спасении, нежели в его. Потому мы должны принять его путь со смирением и радостью. И такие люди, как вы, даруют это смирение.

Не знаю рода ваших занятий, но счастлива та паства, которой достался бы такой проповедник, дражайший синьор.

Одно мне не дает покоя. Неужели Николя совсем ничего не упоминал о семье и не передавал никакой весточки родным? Отец ездил в Париж и изучил все его бумаги, но есть одна тайна, которая пропала вместе с моим старшим братом. И я отчего-то уверена, что он бы не ушел, не передав ее хотя бы кому-нибудь.

Напишите нам, прошу вас. И назовитесь. Матушка будет рада узнать ваше имя.

С благодарностью и пожеланиями здоровья и благоденствия,

Магдалена Буджардини».

Hide  

Nevrar&Meshulik

 

Лик 

Походы по магазинам с девушкой, которая росла его любимой, хоть и не родной сестрёнкой, а стала возлюбленной невестой отличались очень сильно от того, как это представляют обычные мужчины. Рафаль не сомневался: всё дело в том, что Дани не обычная девушка. Обычная девушка вряд ли вытащила бы его на что-то среднее между выставкой и музеем артефакторных работ.

Сопровождавшая для порядка двух сангвинаров Стелла потерялась возле какого-то стенда с оптикой и прицелами для винтовок. Профессиональная специальность снайпера-экзорциста в какой-то момент стала любовью, и то свободное время, что выпадает Инквизиции, она стала посвящать астрономии и оптике.

— Не понимаю, почему сами артефакторы не рассказывают о своих вещах, — удивлялся французский флорентиец. — Это же что-то вроде Exposition Universelle, но в миниатюре.

— Потому что посредникам тоже есть место, а артефакторы хотят работать, — уверенно предположила Даниэль.

— Но разве может лучше создателя кто-то рассказать о вещах? Знание, энтузиазм…

— Создатели — люди творческие, о своих вещах расскажут с энтузиазмом, но вряд ли каждый покупатель захочет знать вплоть до детали, как работает шагоход какой-нибудь, — заметила девушка. — Да и ты можешь о моей косметике и лекарствах рассказать не вплоть до деталей, как я, но достаточно для обычного покупателя.

Рафаль хмыкнул. Права она, конечно, но с создателем интереснее общаться. Узнать, как дошёл до жизни такой. Девушка в ответ весело рассмеялась и теснее прижалась к его руке.

— Да, мы с тобой точно интересную историю рассказать можем.

— Вот видишь!

— Вижу. Ты — налево, я — направо.

— Но я думал, мы вместе посмотрим интересное… — растерялся сангвинар.

— Обязательно. Но сначала каждый из нас найдёт что-то интересное. Не забывай: мы не в музее, а ищем для лаборатории или дома полезности, — напомнила хозяйственная невеста.

Вздохнувший сангвинар нехотя расстался с Дани и отправился на поиски. Гуляя среди предметов разной степени странности и сомнительной хозяйственной полезности, натолкнулся на одного предприимчивого дельца, собравшего небольшую толпу. Сам он слушал вполуха, предпочитая глазами изучать разные предметы.

— «Патентованный механизм идеальной защепки мужских подтяжек»? — удивлённо пробормотал Рафаль. — Какие бывают странности.

— У вас хороший взгляд, синьор! — оживился продавец?.. наверное, продавец, закончивший своё рекламное выступление и передавший заинтересовавшихся своим ассистентам. — Это весьма полезный аксессуар для любого мужчины, следящего за модой и желающего избежать imbarazzo со своим модным гардеробом! У нас представлен богатый ассортимент, подскажите, подо что ищете? Какого цвета?

— Откровенно говоря, из чего-то близкого к подтяжкам у меня только перевязь, — заметил сангвинар и приподнял ножны. — Так-то я обхожусь ремнём.

Продавец покосился сначала на меч, потом на цеховой знак на одежде, но не стал особо переживать. Пока клиент выглядит платёжеспособно, на всё остальное можно и закрыть глаза.

 

— В том-то и дело, синьор! Обходитесь! В то время как с подтяжками вы будете не «обходиться», а забудете о множестве проблем ремней. Взять Тироль или Баварию. На протяжении многих веков помочи были неизменным их атрибутом. Кто не знает известных тирольских или баварских стрелков? Их костюмы с неизменными подтяжками стали образом готовности к любой ситуации и одновременно — добродушия и гостеприимства. Pugno di ferro in guanto di velluto!

Рафаль в Баварии не бывал, да и тесным знакомством ни с итальянским, ни австро-венгерским Тиролем похвастать не мог, поэтому только покивал, размышляя, как бы историку моды вежливо, но непреклонно донести о равнодушии к подтяжкам и помочам.

— Вы очень хорошо осведомлены в вопросах истории одежды… — начал было сангвинар, решив, что именно так от настойчивого продавца сможет уйти, но не тут-то было.

— Благодарю, синьор, благодарю, — расплылся в улыбке мужчина. — По специальности я — историк моды, поэтому можете не сомневаться, что я вам помогу подобрать гардероб с учётом самых последних веяний моды.

«А может, это не так уж и плохо?» — мелькнула слабая мысль готового сдаться на милость историка моды.

— Я пока ещё, с вашего позволения, немного поглазею, а потом к вам обращусь. D'accordo?

— Si, si, quando vuoi, — улыбнулся продавец и даже дружелюбно похлопал сангвинара по плечу.

Маленькая победа сангвинара над коммерцией двадцатого века.

На глаза попались столовые приборы. Что-то знакомое было в маленьком клейме, стоявшем на каждом ноже. Витиеватая B, стиль, свойственный старинным родам с давней историей.

— Фаль! Вот ты где! — раздался знакомый мягкий голос. — Представляешь, у них даже есть такие забавные подтяжки…

— Только не это… — пробормотал Рафаль.

— Мне вот интересно, делают ли они для девушек…

— А что вам подтягивать? — рассеянно поинтересовался мужчина, чьё настроение улучшили знакомые ухоженные пальчики, мягко нашедшие его локоть.

— Поясок.

— Какой?

— А ты не знаешь? — губы чуть дрогнули в улыбке.

— Нет, волчица моя, не знаю. Расскажешь?

— Расскажу. Возможно, даже покажу, — лукаво улыбнулась девушка. — Дома.

— Хорошо.

— Фаль, я понимаю твою любовь к клинкам, но это ножи.

— Что, прости? — наконец оторвался фехтовальщик от разглядывания ножей и нашёл синие глаза на алебастровом личике.

— Ты, прости за выражение, пялишься на ножи, будто пытаешься постичь их прошлую жизнь железной руды.

— Клеймо знакомое.

Оно будило воспоминания о серебряной птице, хищно пикирующей на врагов, о платформе о четырёх ногах, которую вместе с милой Агнессой они отнесли Агате ди Мажиоре. Да. Такое знакомое клеймо.

— О, вы снова выбираете интересные вещи, синьорина, синьор.

«Да откуда же он возникает, Господи милостивый?!».

— Это несравненные столовые приборы известнейшего артефакторного дома Буджардини, что в…

Буджардини. Да. Серебряная птица Николя Буджардини. Шагающая платформа со световыми пушками.

— Кастеллабате, — негромко закончил Рафаль.

— В самую точку, синьор! Неужто вы слышали про него?

— Слышал, хотя не имел радости познакомиться с их предметами быта.

— Тогда вы многое упустили! Столовые приборы и бритвенные лезвия фирменной заточки, почти вечные бытовые приборы, патентованный механизм идеальной защепки мужских подтяжек…

«Опять подтяжки!».

— Только для мужских? — деловито уточнила Даниэль.

— Не только, с удовольствием препоручу вас моей юной коллеге, синьора. А ещё, синьор, жемчужина их коллекции — паровой электрический утюг, которому не требуется долив воды! Глажка никогда не будет прежней с ними, синьора наверняка оценит такой подарок по достоинству.

Синьора, впрочем, оценила бы, наверное, почти весь ассортимент известнейшего и практичнейшего дома.

— А можно его посмотреть? — оживилась девушка.

— Увы! Закончились буквально утром, но могу заказать специально для вас по выгодной цене.

— Может, они работают и с лабораторным оборудованием?

— Затрудняюсь сказать, синьора. Могу выяснить, конечно, или, если оказия вас приведёт к ним, то рекомендую зайти. А пока, насчёт дамского туалета…

***

— Один из знакомых по той поездке? — негромко спросила Даниэль, когда они возвращались с покупками домой.

— Да. Молодой артефактор, примерно твоего возраста, — задумчиво ответил Рафаль.

— Вернулся?

Маг отрицательно качнул головой, ничем не выдав эмоций от воспоминаний о погребальном костре в свете утренних пожарищ Анклава. Только плечо девушки теснее прижалось к нему. Рафаль до сих пор не любил яркий свет. До сих пор морщился при виде насыщенно красных цветов. Слишком мало времени прошло.

— Знаешь, мне бы не помешало обновить лабораторию. Недавно мой жених получил существенный… гонорар, да и мы с ним давно откладывали. Ещё когда он меня невестой не считал, — подколола девушка возлюбленного.

— А вы разве с женихом не хотели себе наконец-то выкупить домик во Флоренции? — удивился сангвинар.

— Хотели. Но сейчас самое время вложить в коммерцию. Невеста уверена прямо очень-очень.

— Я хотел, чтобы у нас наконец-то был свой дом, Дани… — нахмурился сангвинар.

Светлые пальчики коснулись загорелого лица.

— Дом — там, где мы с тобой, Фаль. Если вложимся сейчас, то сможем построить целое Солейнство!

— Надо об этом подумать, — пробормотал маг, заинтригованный масштабами Солейнства.

— Хороший Волк, — одобрила девушка и чмокнула жениха.

***

Стальное перо задумчиво скреблось по листу бумаги. Так же без чернил, как и голова без мыслей. Что написать? Как начать? Стоит ли вообще упоминать знакомство с Николя?

— Ты не переводишь бумагу и чернила? — строго поинтересовалась Даниэль, уже какое-то время рассматривавшая жениха. Только в глазах пряталась смешинка.

— А? Нет, Дани, нет.

Девушка присела на стол и оценивающе посмотрела на чистый лист. Полное возможностей письмо.

— Если ты захочешь сменить карьеру, писательство не выбирай как приоритет, — посоветовала практичная невеста.

— Я подумывал о том, чтобы сказки писать, — фыркнул Рафаль и ткнулся лбом в прикрытую тонким платьем коленку. — Для наших детей.

Даниэль довольно улыбнулась.

— Буду твоим первым редактором. Но пока начни с одного письма, хорошо?

Сангвинар вздохнул.

— Ну что такое? Рассказывай, Фаль.

— Я не знаю, как начать. Писать ли про знакомство с Николя? Может, вообще это зря затеял? «Дорогой мессир Буджардини, познакомился с вашим сыном, он умер, я и остальные выжили, понравились работы его, хочу закупить фирменных подтяжек».

Снова вздохнул. Тонкие пальцы фармацевта взъерошили короткие русые волосы.

— Структура неплохая, а вот над выбором слов, конечно, ещё поработать. Давай вместе подумаем и напишем.

Поздний день сменился вечером под разговоры и поцелуи, а бумага постепенно заполнялась предложениями, написанными столь аккуратным почерком, что его можно было бы принять за почерк Даниэль, если бы у неё он не был вообще каллиграфическим.

«Уважаемый синьор Буджардини!

Меня зовут Рафаль Солейн, я был знаком с Николя, Вашим сыном.

Приношу свои глубокие соболезнования Вашей утрате. Не имел удовольствия узнать его хорошо, но он произвёл впечатление глубоко увлечённого своим делом человека.

По просьбе Даниэль, моей невесты, хотел бы попросить Вас о встрече в удобное время для обсуждения перспектив сотрудничества в части производства/артефакторного зачарования оборудования для её фармацевтической лаборатории.

С уважением,

сангвинар Рафаль Солейн,

Флоренция, Италия».

***

Некоторое время пришло в ожидании, пока письмо сначала груженое в почтовый короб багажника велосипеда, а после поездом доберется до солнечного Кастеллабате, упадет в пневмотический автомат и направится до семейства Буджардини и его механической кукушки. Но вскоре, очень скоро на него откликнулись. Некто, ведущий всю деловую переписку Лино Буджардини, вскрыл конверт, пробежал глазами первые строки, тихо ойкнул и... рассмеялся. Отчего бы не рассмеяться такой славной вести — нашелся еще один человек, из множества, который знал ее брата? Это всегда радость в солнечном доме Буджардини. И принять такого доброго человека — честь для артефакторного дома. А уж помочь в таком щепетильном деле, как подготовка лаборатории для самой невесты светлого сеньора... как там его... О! Сенгвинара? В глазах Магдалены мелькнуло любопытство. Это должен быть очень необычный визит...

«Дражайший синьор Солейн,

от имени моего отца, главы артефакторного дома Буджардини Лино Буджардини я радушно прошу вас не откладывать и нанести нам визит как можно скорее. Мы рады любому, кто знал Николя, и мой отец почтет личным долгом заключить с вами справедливую сделку, ибо для чего еще существуют дела земные, как не для радости душ и умножения добра? Да пребудет с вами благословение Господа нашего.

Искренне к вашим услугам,

Магдалена Буджардини».

Письмо, скрепленное печатью с тем же незамысловатым вензелем, равно годившимся и для оттиска на сургуче, и для гравировки на столовых приборах, отправилось пневматической почтой в обратный путь во Флоренцию, а старшая дочь синьора Лино пошла на террасу рассказывать средней дочери о том, что их дом посетит самый настоящий сангвинар.

***

— Видишь, какие хорошие люди! — заметила Дани, читавшая через плечо Волка письмо. — Люблю, когда сразу говорят: «C'est magnifique, давайте на благо друг друга заключать сделки!». А то некоторые любят ещё построить из себя.

Девушка закатила глаза, вспомнив, видимо, как покупала для садика растения из одного крупного питомника. Далеко не все с приязнью относились к самым настоящим сангвинарам.

— Да, надо будет определиться с датами. Поедешь со мной?

— Давай посмотрим ближе к дате, хорошо?

— Ладно.

Синие глаза невесты, которая скоро станет полноправной супругой, перечитали письмо. От букв веяло солнцем. И чуть-чуть морем, как и положено приморской коммуне.

— Море, солнце… Хорошо там должно быть, — притворно вздохнул сангвинар.

— Не соблазнишь! — раскусила любимого Дани. — Холодновато будет осенью купаться.

— Сказала девушка, таскавшая всех купаться ранней весной, когда ещё снег не сошёл, в Сене, — хмыкнул Рафаль.

***

1.jpg.62d099b04d4b38794f8b41c13c1bdd86.jpgЕщё несколько писем потребовалось, чтобы договориться о точной дате, и одним сонным ноябрьским утром сангвинар в сопровождении экзорцистки Стеллы, их светленькой волчицы, отправился поездом на юг.

 

Железка пролегала вдоль берега. Морского воздуха было хоть залейся, засыпься солью и растай под бегущим следом за вагоном солнцем. Станция Кастеллабате встретила их полупустым перроном со скучающим станционным смотрителем и продавщицами устриц. Модная ныне крутящаяся дверь пропускала желающих в здание вокзала.

0fd10a34382664e519fa5fcadbe7bf65.jpg.ed146d0de6ad5572e764f220cb27a592.jpgНо пройти оказалось не так-то просто. Как только гости из Флоренции подступились к дверям, из нее буквально выскочила молодая женщина с сумкой, полной книг и каких-то инструментов. Подмышкой у женщины находился объемный пакет с, вероятно, пирожками в дорогу. Она явно торопилась и не заметила, как защелка на сумке, зацепив самодвижущуюся вращающуюся створку, расстегнулась. После чего пол перед дверями усыпали несколько толстых томов литературы различной направленности, а женщина, охнув, подхватила створки сумки, чтобы спасти от падения хоть что-то из оставшихся вещей.

 

— Это тебе ещё повезло, что мне надо юг, — дразнила Стелла друга академических лет. — А то только и успевал бы отчитываться в каждом городе.

— Думаешь, после всего этого я не заслужил более снисходительного отношения?

— Сангвинар-иммигрант, который только и успевает попадать в неприятности? — усмехнулась экзорцистка.

Возразить Рафалю оказалось нечего да и некогда — маг с лёгкой завороженностью глянул на вращающуюся дверь, из которой выскочила синьорина, разбрасывающая на ходу всё, что угодно, но не лепестки роз или вкусные пирожки. Сангвинар, не дожидаясь указаний со стороны, занялся сбором и подачей книг, видимо, не впервые сталкиваясь с такой ситуацией, а Стелла поддержала молодую женщину.

— Всё в порядке, синьора? — уточнила экзорцистка.

 

Женщина не расслышала, а скорее не поняла сути вопроса, потому что сначала пыталась справиться с сумкой, потом смущенно попыталась извиниться перед мужчиной, который так любезно кинулся ей помогать, потом и сама присела, бормоча:

— Синьор, спасибо, да благословит вас Господь, не нужно... спасибо.

Наконец, книги были собраны, а покрасневшая синьорина засунула сбежавшую литературу обратно в сумку.

— А... что? Да, всё в порядке, — машинально ответила она незнакомой синьоре, со всей очевидностью отвечая формальностью на формальность: на лице ее не было порядка, и в мыслях, кажется, так же, хоть порядок этот и наступил уже в районе вращающейся двери.

Женщина пристально заглянула в лицо великодушного незнакомца, спасшего ее из безвыходной ситуации, и заторопилась:

— Простите, благодарю вас, синьор, вы очень добры. Простите. Прощайте, синьоры.

Дальнейшее было вполне объяснимым: поезд прогудел, собираясь отходить. Невдалеке ее уже окликала стайка разновозрастных и довольно схожих друг с другом мальчиков и девочек:

— Магдалена! Скорее, поезд вот-вот уйдет!

И растерявшаяся синьорина покинула парочку приезжих гостей славного городка Кастеллабате (Castello dell’abate), оставив их на попечение зоркого ока бронзового изваяния аббата Костабиле.

Их окликнул станционный смотритель:

— Синьоры, вижу, вы не местные. Нужна ли вам повозка или провожатый?

 

 — Всё ли в порядке у синьоры, рассыпавшей сумку по вокзалу? — с ехидцей уточнил сангвинар у голубоглазой экзорцистки.

— У девушки «не в порядке» может принимать разные масштабы, да будет вам известно, синьор Солейн: от сломанного ноготка до демонической погони, — с достоинством ответствовала Стелла.

С не меньшим достоинством экзорцистка обернулась к смотрителю:

— Абсолютно верно, синьор, — на пояске блеснула инсигнии Инквизиции. — Подскажите, как добраться до артефакторного дома Буджардини? Пешком близко?

 

— А! Так вы в дом Буджардини! — воскликнул смотритель и просиял. — Так ведь...

Он поглядел в сторону провожатых, подсаживающих на ступеньку поезда молодого юношу и пихавших ему в руки всё подряд, включая сумку и пирожки. Вероятно, лепестки роз так же прилагались, но поручиться никто не мог. Смотритель осадил свое желание угодить приезжим и подозвал мальчишку из прислуги вокзала, поручив тому проводить сеньоров к известному во всем городе дому.

Дом оказался в пешей доступности от железной дороги, но ближе к побережью. Собственно, он стоял как раз на скалистой части берега.

 

Двое давних друзей негромко переговаривались и порой уточняли мелочи у мальчишки-провожатого. Для обоих поездка в Кастеллабате оказалась первой. Что Инквизиция, что сангвинары на службе Господа обычно приписывались к определённому региону и не так часто покидали его. Донато, конечно, создал очередной прецедент. Интересно, сколько таких случаев прячется в секретных архивах? Не каждый день спасают один мир от чего-то или очищают другой от Тьмы, но всё же.

— Какой красивый вид, — одобрительно пробормотала Стелла, награждая провожатого мелкой монетой.

— И дом солидный, сразу видно большую семью, — заметил Рафаль с лёгкой завистью.

— У вас тоже будет большая семья. Множество маленьких волчат.

Приятная задумчивость пришла на смену менее хорошему чувству.

— Если бы ты ещё к нам переехала.

— Кто же меня отпустит?

 

Белая ограда сменилась железными воротами, удар в колокол перед которыми вызвал появление вполне живой, а вовсе не артефакторной служанки.

— Синьор Буджардини в саду, позвольте проводить вас, синьор Солейн, синьора...

Фамилии синьоры служанка не расслышала. Впрочем, им еще предстояло представить синьору хозяину дома. А потому по прохладному мраморному полу гостиной они пересекли помещение дома и вышли на ту самую галерею, где хозяин любил проводить сиесту. Сегодня там не было слишком жарко. Но по-прежнему зелено и роскошно.

— Синьор Солейн, а мы гадали, когда вас ждать. Простите, что сумбурно встречаю, сегодня как раз совпало, что мой сын отправился в Париж учиться, знаете ли. Да, дети растут, не успеешь оглянуться, никак не привыкну, что однажды они все-таки покидают родное гнездо...

Синьор Буджардини выглядел привычно всклокоченным, но совершенно не опечаленным разлукой с еще одним подросшим отпрыском. Видимо, природный оптимизм в совокупности со смирением перед промыслом божьим научили этого скромного мастера ничему в жизни сильно не огорчаться.

— Простите, не представите ли меня вашей даме?

  

Зелёную и роскошную галерею встретили тихие, радостные вздохи. Солнце — это хорошо, но француз и полушвейцарка-полуитальянка любили погоду немного помягче.

— Синьор Буджардини, добрый день.

Рафаль уважительно склонил голову при встрече с пожилым главой дома Буджардини, подавляя лёгкую нервозность от встречи. Отец погибшего товарища, глава знаменитого артефакторого дома и потенциальный деловой партнёр.

— Синьор, позвольте представить вам Стеллу Ренарди, экзорциста Инквизиции и нашу лучшую подругу.

— У вас прекрасный дом, синьор Буджардини, — улыбнулась девушка, присев в лёгком реверансе несмотря на мужскую одежду.

 

Выражение вселенского добродушия на лице гостеприимного хозяина сменилось невольным напряжением мышц лица, когда он услыхал о роде занятий синьоры... инквизиторши. Будто на него замахнулись рукой, чтобы ударить. Понарошку. Ну так, для порядка.

Словно... да нет, ничего страшного не произошло, и двери дома Буджардини открыты для всех. Но всё же. Всё же. Отчего он привёз с собой представителя инквизиции?

Нет, бумаги да и дела в мастерской у Лино совершенно в порядке. Надо бы спросить Магдалену, не совершала ли она чего-нибудь предосудительного в последнее время. Ну, речь, конечно, о профессиональном нарушении каких-то принятых норм и порядков.

Да нет. Девочка знает своё дело. И всё же...

Некоторое беспокойство. Словно молодой мужчина привез с собой обученную ищейку. А ведь не о чем беспокоиться...

Теперь по крайней мере уже не о чем.

Печаль тенью легла на чело главы большого солнечного семейства. Если покойный Николя и занимался чем-то не тем, за что поплатился, то, верно, не за этим явилась сюда эта экзорцистка. Не за этим...

Лино повторил себе это мысленно еще раз, стараясь вернуть прежнее расположение к гостям, как и приличествует в его роли благодушного хозяина.

И все же беседа не будет теперь слишком откровенной. Вот ведь. Проклятые политесы и условности.

— Как добрались, синьора? — любезно поинтересовался Лино.

 

***

— Какая-то ты хм... — средняя сестрица многочисленного потомства Буджардини прогуливалась под ручку со старшей, хихикая и давно уже наблюдая рассеянность Магдалены, о чем-то улыбавшейся самой себе и смущенно поджимающей то и дело губы.

— С чего ты взяла, Аделита? — теплая ладонь ласково похлопала по тыльной стороне ладошки с изящным девичьим колечком на тоненьком пальчике. Темные глаза с пушистыми густыми ресницами томно обратились к видневшемуся над крышами невысоких белых строений морскому горизонту.

— Ну конечно, — притворно сочувственно проворковала хитрая «дуэнья», — ведь Пепито уехал. Ты, верно, уже скучаешь по нему?

— И вовсе я не скучаю! С чего ты вообще взяла, глупышка, что я вдруг начну употреблять дарованное Господом чудо жизни на этакую бессмыслицу? Скучать, вот ведь... — легкие черные завитки волос, обрамлявшие на удивление белоснежную кожу молодой красавицы, смешались с солнечным светом, выделяя ее алые губы лучше любой модной нынче помады. — Пепито уехал учиться, у него начинается такая интересная жизнь!

— Но ты ведь определенно чем-то занята, ну признайся. Мама с младшими отстала, и скоро они свернут к рыбной лавке, а мне ты можешь всё рассказывать, ведь ты сама всегда говоришь, что я твоя лучшая подруга.

Магдалена смущенно пожала плечами.

— Со мной случилась странная история. Как раз когда я спешила к поезду. В дверях я столкнулась с человеком. Очень странным человеком. И... сумка раскрылась, а он такой добрый, помог мне собрать книжки для Пепито. Не могу перестать вспоминать, как глупо я выглядела. Знаешь, как это бывает, когда кажется, что глупее невозможно было выглядеть. И я теперь никак не могу избавиться от этого чувства. Стыда...

Она вновь смущенно улыбнулась и сорвала яркий желтый цветок настурции, плетью свисающей с низкого балкона.

— Странный? — озорные искорки в глазах сестренки заплясали уже явно. — И чем это незнакомый синьор, которого ты видела всего минуту, мог показаться странным?

— Ну… — Магдалена задумалась. — Ну я не знаю. А всё же он был очень странным.

Он не был странным, он был просто незнакомцем. Но что было сказать, чтобы описать само то странное послевкусие, оставшееся от этой встречи?

Аделита продолжала с подозрением поглядывать на улыбающуюся всё так же загадочно молодую женщину. Она накрутила на пальчик косичку, подумала немного и поинтересовалась:

— Он был один?

— Нет! — Магдалена ответила так поспешно, будто ее застали за кражей слив в соседском саду. — Нет, что ты. Он был с какой-то дамой. Может, это была его жена или невеста?

А может, сестра, знакомая, ученица… Нет, так не бывает. Обычно бывает что невеста. Ну или жена. Что и так, и так одинаково правдоподобно в ста процентах случаев, сопровождающих подобные встречи.

— И что это странным синьорам вечно неймется? — очень иронично пропела заноза с косичками. — И что они все едут в Кастеллабате вечно со своим, как сказали бы русские, самоваром?

Магдалена очнулась от размышлений о превратностях судьбы.

— Что-то ты не по годам вульгарно шутишь, дорогая, — строго отвечала старшая сестра, припомнив, что обязана подавать пример благонравия всем младшим сестрицам. — Давно ли матушка выговаривала тебе, чтобы ты не повторяла всего, что слышишь от торговок на рынке?

— Ой, — притворно испугалась младшая и легонько шлепнула себя ладошкой по губам. — Ты ведь не расскажешь ей? Не расскажешь, ведь правда?

— Ладно, ладно, я зря тебя упрекаю, прости. Мне как-то неспокойно на душе. Как-то, знаешь, будто надо куда-то бежать, а я не знаю, куда. Будто какой-то поезд и меня ждет у какого-то перрона. Но где этот перрон…

— Спасибо, Магдалена, — повеселела мстительная обладательница двух круто заплетенных косичек. — Не говори матушке. Тогда ведь и я не скажу ей, что наша рассудительная старшая сестра влюбилась с первого взгляда в какого-то незнакомца на вокзале.

— Ах ты вредная девчонка, да как ты смеешь! — Магдалена густо покраснела и бросилась за громко хохочащей ведьмочкой, сама давясь смехом.

И правда, ну как Аделита могла придумать такую глупость? В семействе Буджардини не была принята неосмотрительность и ветреность, в нем ценилась основательность и разумность. Вот чертовка. Сейчас Магдалена догонит ее и укусит. Да. За одну из косичек. Чтобы юной особе стало стыдно за эту невозможную клевету.

И за это никакой поездки на собрание суфражисток в Риме, которая была обещана выдумщице будущей весной. Начиталась романов. Одна беда с этими девчонками.

 

***

Лёгкая растерянность мелькнула в глазах сангвинара.

«Мне кажется, или сангвинару здесь рады больше, чем экзорцистке? Вот это новость!».

Впрочем, новость приятная, и жаловаться он точно не собирался. Про себя Рафаль решил обязательно припомнить это Стелле. Молодую синьору если и удивило некоторое напряжение или замешательство артефактора, то она не подала виду. Представители Инквизиции редко наносят социальные визиты артефакторам.

— Благодарю, синьор. Я люблю поездки поездом. Признаться, — мелькнула чуть лукавая улыбка девушки, решивший поделиться маленьким секретом, — приятно полюбоваться пейзажем из окна и немного не быть зорким оком Инквизиции.

— Но приходится бдить за сангвинаром, которого сопровождаешь.

— За другом можно вполглаза, — заметила блондинка и прикрыла один глаз.

Сангвинар усмехнулся. На всё у неё есть всегда ответ.

— Синьор Буджардини, а ваша дочь, синьора Магдалена, случайно не провожала сегодня вашего сына? — уточнил сангвинар. — Мне показалось, мы столкнулись с синьорой на перроне.

 

Было непонятно, поверил ли сеньор Буджардини в то, что причиной поездки инквизитора стало желание поглазеть в вагонное окно. Кто знает, что в голове у этой женщины. Чрезмерная доверчивость в обществе инквизитора — опасная наивность, и не ему, Лино, с его-то жизненным опытом поддаваться на миловидность этой лукаво улыбающейся молодой синьоры.

— А? А... да, вероятно, там были все мои дети и, кстати, синьора Пилар, моя супруга, так же должна была быть с ними. Вы их видели? М... — было очевидно, что Лино думает сейчас вовсе не о живых своих потомках. — Так... значит, синьора Ренарди, вы... э... тоже были знакомы с моим сыном?

 

— Видели большую группу людей разного возраста, к которой, кажется, поспешила синьора Магдалена. Похоже, это как раз вашего сына провожали.

Рафаль примолк. Его провожали дважды в Италию. И всегда одна и та же компания: Ищущий Белладор, мастер Делакруа и Дани. Во второй раз она отправилась с ним. Но не было родителей или других братьев и сестёр. Может, когда-то его внуков будет провожать большая семья.

«Солейнство, да, Дани?».

Сангвинар чуть усмехнулся своим мыслям и вернулся в настоящее.

— Увы, синьор Буджардини, не имела этого удовольствия, — качнула головой экзорцистка. — Я прибыла значительно позже. Весь путь с ним прошёл Рафаль и другие спутники.

— Синьор, а это ваша семейная традиция — направлять отпрысков на обучение во Францию? — не сдержал любопытства сангвинар. — Николя там жил, насколько мне известно.

 

- Весь путь, значит, — повторил синьор Буджардини, не переставая задумчиво поглядывать на инквизиторшу. — А...

Он обратил взор на сангвинара, и черты лица престарелого мастера смягчились:

— А что за путь? Вы разве не в Париже познакомились?

 

Теперь сангвинар отрицательно качнул головой.

— Я половину жизни живу уже в Италии. Мы познакомились здесь. Перед поездкой, в которой Николя погиб.

 

«Ну вот и проверим», — сказал себе знаменитый артефактор, наблюдая, как старательно синьор сангвинар, несмотря на всё радушие хозяина дома, как в присутствии инквизиторши ста-ра-тель-но он не договаривает, равно как то папское письмецо, оскорбительно брошенное синьору Буджардини в лицо.

— Так вы познакомились, когда он поехал в Рим. А что же это был за путь? — невинность мигала карими глазами с золотистыми искрами южного темперамента, невинность сложила на животе пальцы в замок и кивнула на появление служанки с подносом лимонада, невинность проводила невинным взглядом служанку с пустым подносом до дверей…

— Верно, обед уже скоро… Угощайтесь, синьоры. Домашний лимонад. Так… синьор Солейн, что это был за путь?

 

***

 Девушки выбрались от узких улочек на самое пекло городского пляжа. Нет, нет, купаться они не планировали, у них для того не было с собой ни купальных костюмов, ни полотенец, ни положенных зонтиков от солнца, даже новые огромные темные очки, сделанные Магдаленой лично именно для таких случаев, были оставлены дома. Очки, которые легко узнавали, какая стоит температура на улице, какая температура у ее хозяйки и отчего так бьется сердце, когда она припоминает ту знаменательную встречу.

Они просто прогуливались вдоль берега, как и положено молодым жительницам городка, не обремененным домашним трудом и работой на рыбном рынке.

— А вдруг тот синьор… — девочка с косичками закатила глаза, силясь придумать что-нибудь ужасное, но в силу неопытности неспособная родить нечто вроде «лживая двуличная скотина» или «скучный бесплодный зануда», — злой, жестокий человек?

— Что ты! — Магдалена была уверена, что такое просто невозможно. — У него было очень интеллектуальное лицо. Наверно, он очень умный…

— А! Как тот… ну, с которым ты тогда переписывалась, — припомнила вдруг Аделита.

Старшая сестра задумалась.

— Да нет, это совсем другое. Того я ведь и не видела ни разу. Да и что с того, чтобы красиво писать. Этот … этот…

— Назовем его для простоты синехвостик, — предложила язва.

Глаза старшей Буджардини удивленно расширились:

— Почему «сине-»?

— Ну… иначе можно спутать с кем-нибудь. А так годится для нашего тайного языка. Вот матушка спросит, о каком еще синехвостике вы, девочки, болтаете, а мы ей: ну так, об одном мальчике из колледжа. И она не узнает, что это какой-то проходимец с вокзала…

— Ох, Аделита, за твой язык когда-нибудь тебя все-таки исключат из колледжа… Ну будь по-твоему, синехвостик… Это мило. И сам он был очень милый.

Молодая женщина поглядела на синее небо, сливающееся с горизонтом с синим морем. Синий. Определенно прекрасный цвет. И никакой незнакомец не проходимец. У него красивое, умное лицо. И наверняка человек с таким лицом изъясняется так же безупречно, как тот незнакомец по переписке…

— Если бы мы познакомились, я бы ему город показала, — вздохнула она невольно.

— А что бы ты ему показала, Магдалена? — косички тоже были вдохновлены внезапным увлечением старшей сестры.

— Ну уж не рыбный рынок, — насмешливо поморщилась та. — Я бы показала ему… нашу церковь, например.

— Ой, прости, но тащить мужчину в церковь, едва познакомившись… и кто-то еще называет меня вульгарной…

— Ну тебя. Если бы мы подружились, представь. Мы… могли бы поехать в Париж.

При слове «Париж» весь боевой запал юной язвы внезапно улетучился на небо, поступив в распоряжение, по всей видимости, синьориты Шерри. А у язвы невольно слетел с губок вздох зависти:

— В Париииж? — и добавила вполне ожидаемо. — Как Николя?

— Да. Как Николя.

— Ах.

Они долго шли молча. Во всем брать пример с их чудесного старшего брата было настолько обычно для сестер и братьев Буджардини, что обсуждать этот феномен уже давно им между собой не требовалось. Николя просто всё всегда делал правильно. Вот только почему-то он умер. Но это стояло как-то отдельно от всего. И как раз в семье практически не обсуждалось.

 

***

Всё больше складывалось ощущение и у сангвинара, и у экзорцистки, что любезный синьор артефактор так заинтересовался возможностью личной встречи из желания узнать побольше о судьбы своего сына. Хотя разговор начинал плавно приобретать лёгкие черты допроса, двое давних друзей не могли винить пожилого артефактора за это. Каждый из них пошёл бы и на это, и на большее ради их маленькой волчьей стайки.

— Спасибо, синьор.

Сангвинар позволил себе поухаживать за всеми, наполнив бокал синьоры, хозяина и последним — свой.

— Дирижаблем в Грецию, а потом поездом по Греции и экипажами по её жарким дорогам, — спокойно улыбнулся Рафаль. Задумчивость мелькнула в янтарных глазах при воспоминаниях о поездке, начавшейся спокойно, а потом — чуть беспокойно. Чтобы закончиться перед прыжком в неизвестность кровавой катастрофой. — Сопровождая очень высокопоставленного человека из рядов Церкви. А что вы знаете, синьор?

 

Ну вот, пожалуйста.

Вместо рассказа — изложение маршрута, словно это то самое знание, которое позарез требовалось отцу, потерявшему сына. И в присутствии инквизитора вопрос, больше похожий на допрос.

Лино почувствовал себя очень-очень старым и обманутым. Он и был обманут. И очень одиноким перед этой молодой и уверенной в себе женщиной. Зачем знакомый его сына пытался выведать, что знает сеньор Буджардини, ему было неизвестно, но все же даже при том, что парню он мог бы и довериться, но увы, не тогда, когда тот явно принял сторону инквизиции.

— Почти ничего, синьор Солейн, только лишь именно то, что вы мне сказали. О том, что он уехал в Рим и что сопровождал какую-то несомненно, несомненно важную особу.

Сердце кольнуло, пожилой мастер вздохнул, протер лоб, покрывшийся испариной. И сдался. Пускай разнюхивают, а он ведь обещал принять гостя и договориться о заказе. Что же, это его долг перед сыном. Хотя неизвестно, конечно, что у них было с сангвинаром. Тот ведь ничего не говорит о мальчике.

— Да что же мы тут сидим на жаре, пойдемте в столовую. Пока ждем синьору Буджардини и моих детей к обеду, вы расскажете, что именно желали заказать.

Пока они направлялись в столовую, Лино все же пришел к выводу, что хоть и не сможет поговорить о многом, что его волновало, в присутствии надзирающего за сангвинаром лица, а всё же, наверно, вполне возможно, инквизитор ищет вовсе не ответ на тот вопрос, на который Лино так и не нашел тогда в бумагах Николя. Наверно, они ничего не знают. И он, Буджардини, будет глупцом, из подозрительности заставляя инквизицию что-то подозревать. Определенно, эта выглядящая довольно невозмутимо и наверняка дружелюбно настроенная женщина приехала, как и говорила, дабы сопроводить сангвинара. Ведь инквизиция считает их ненадежными... Кажется. Лино такое слышал. И всякий раз удивлялся. Потому что сам измерял надежность людей по иным критериям.

Он с сочувствием взглянул на своего гостя и уже даже искренне приветливо на инквизиторшу.

— Кстати, возвращаясь к вашему вопросу, синьор Солейн.

Мастер отодвинул стул и предложил даме первой сесть за большой обеденный стол, который пока что только накрывался в ожидании остального семейства.

— Мои дети привыкли во всём брать пример со старших. И так как мне везет и дети мои вырастают хорошими людьми, то поехать в Париж стало мечтой младших моих отпрысков, как только Николя показал первые успехи в... в своем искусстве художника. Я не одобрял его пристрастий, однако это не умаляет его достижений на этом поприще.

 

Сангвинар на прощание потрепал какой-то цветочек в зелёной галерее и последовал за любезным хозяином, поглядывая по сторонам, надеясь завидеть какое-нибудь технически-магическое чудо.

В столовой Стелла благодарно улыбнулась пожилому мастеру и заняла предложенное место, но прерывать беседу двух мужчин не спешила, предпочтя полюбоваться интерьером и послушать.

— Это большая ответственность для старших детей, — заметил Рафаль. — Быть примером младшим. Признаться, я совсем не знаком с искусством артефакторики, поэтому подумал, что, возможно, Николя и ваш младший сын поехали во Францию, потому что это традиция — поучиться за границей у мастеров другой школы, увидеть мир, других людей. Я не знал, что Николя выбрал Париж следуя поиску себя как художника. В поездке, к сожалению, не удалось познакомиться с его художественными работами. Мне очень полюбилась красивая серебряная птица, которую он привез с собой из Парижа. Никогда таких не видел, — улыбнулся сангвинар, почти с детским восхищением вспоминая волшебное изобретение.

 

 — А, вы о его птице? Мда, — покивал мастер. — Нам недавно ее прислали. Также удалось забрать кое-что из его работ и набросков, но большую часть передали его коллегам, на память.

 

Сангвинар кивнул.

— Именно. Полагаю, это мистер Вуд из Лондона прислал её, один из наших спутников. Как-то так сложилось, что мы все были из Британии и Италии.

Себя француз по многолетней взаимной любви к стране прекрасных сыров и достойного вина тоже отнёс к итальянцам.

— Вы не думали, синьор, сделать небольшую выставку работ Николя? Или, может, передать в музей? — подала голос Стелла.

 

Синьор Буджардини покачал головой:

— Нет, синьорина. Не думал. Большая часть законченных работ хранятся у заказчиков. Большую часть приличных работ мы раздали его друзьям. А мой сын запомнился всем нам не его работами, а золотым сердцем и чистотой помыслов. Ее в музее, к сожалению, не сохранить.

Мастер помолчал и, подумав, что его гости не уверены, о чем лучше повести беседу, спросил:

— А... простите, синьор Солейн, чем занимаются, ну, сангвинары? Я, признаться, не часто встречаюсь с людьми вашей профессии лично. Простите мое любопытство. Возможно, это чуть ли не первая возможность его удовлетворить.

 

Стелла понимающе кивнула на решение семейства, хотя и немного пожалела, что работы не станут достоянием широкой публики. Но, возможно, в душах тех, кто знал художника-артефактора лично, эти работы будут вызывать отклик, что пронесёт память о Николя дальше, дольше, светлее, чем картина в галерее.

В конце концов, семья знала лучше, как Николя предпочёл бы, чтобы распорядились его работами.

«Главное не забыть попросить мастера показать работы, если что-то осталось. И если захочет, конечно», — напомнил себе Рафаль.

— Похоже, для каждого из нас наши профессии — загадка. С удовольствием расскажу вам, синьор, — вежливо склонил голову сангвинар. — Маги крови — благонадёжные, по крайней мере — занимаются двумя направлениями, согласно особенностям проявления нашего Дара и велению души: работа с блюстителями закона людей и Господа или исцеление. Я работаю с Инквизицией и полицией, потому что мои навыки позволяют выявить пролитую кровь на месте преступления или определить, кому она принадлежит. И могу помочь в бою. Таланты Даниэль, моей супруги, лежат в другой, более сложной области — исцелении и омоложении организма. Она может проводить достаточно сложные манипуляции с кровью, жизненными силами человеческого организма, чтобы… признаться, не помню, профессиональный термин, — чуть смутился сангвинар, — чтобы, так сказать, «омолодить» организм. Она очень хорошая целительница. А из любви к исцелению она также занимается лекарствами и лечебной косметикой на их основе.

— Я, например, как экзорцист исцеляю с помощью воздействия на ауру и душу человека, направляю в меру сил Божественную благодать. Сангвинары же воздействуют непосредственно на кровь, жизненные силы людей, тот ресурс здоровья, который нам отпущен, — пояснила разницу Стелла.

— И, конечно, есть ещё те, кто отвернулись от Заповедей Божьих, которые используют наш Дар для извращённых целей. Но да не к столу вспоминать в столь светлый день о них, — чуть поморщился сангвинар.

 

— А... — обрадовался мастер, — вас можно поздравить, синьор Солейн? Помнится, вы писали о невесте по имени Даниэль. Вы уже женились? Благая весть! очень жаль, что синьора Солейн не прибыла, чтобы самолично оговорить всё. Ведь собственная лаборатория — это очень тонкий и я бы сказал, интимный момент в жизни профессионала.

 

— Да, — улыбнулся счастливо Рафаль. — Благодарю, синьор. Признаться, Даниэль тоже сожалеет, что не получилось с вами познакомиться и лично обсудить всё. Но сейчас у неё много заказов, к тому же она ждёт ребёнка, поэтому не рискнула отправляться в поездку. Скажите, синьор, а у артефакторов есть разделение по специализациям? Как-то связанное с индивидуальными проявлениями вашего искусства? Или здесь больше зависит от склонностей и интересов непосредственно артефактора?

 

— Вас, значит, можно поздравить дважды, — синьор Буджардини потянулся к столовому графину, чтобы налить своим гостям в качестве аперитива немного вина. И продолжил, отвечая уже на вопрос гостя: — Все эти разделения, кои пытаются внутри нашей славной «гильдии» время от времени учредить или определить, суть лишь конструкции умозрительные. Ничто не мешает овладеть всеми чертежами или трудиться в разных сферах попеременно. Но простые житейские принципы экономии энергии и повышения, простите, синьоры, за пошлость, эффективности диктуют сосредотачиваться на чем-то одном. Кто-то предпочитает сосредоточить свои мастерство и познания на создании марионеток, ну а кто-то улучшает качества материалов, кои используются в той же войне. Ограничения тут скорее внешние, чем связанные непосредственно со способностью творить Плетение...

Мастер, приподнявшийся со стула, пока разливал прохладное белое, вернулся на свое место, торжественно приподнимая бокал.

 

— Значит, у вашего искусства нет такого деления, как у сангвинаров и, тем более, у школы ведовства…

Сангвинар задумчиво кивал словам пожилого мастера.

— Синьор Буджардини, прошу простить мне небольшое нарушение этикета, — произнёс Рафаль, тоже приподнимая бокал аперитива. Весьма приятного аромата и прелестного цвета. — Я хотел бы поблагодарить вас за гостеприимство, с которым вы приняли нас в вашем доме. Надеюсь, что благоволение Господа прибудет на много поколений с вашим родом.

— Да пребудет с вами благодать Господа, синьор, — подняла бокал и Стелла.

 

Мастер вежливо кивнул. Нарушение этикета — не такая уж крупная оплошность.

— Благодарю вас, синьор Солейн, синьора Ренарди, за добрые пожелания. Воистину мне кажется, Господь чересчур добр к моей семье и благосклонен к моим делам, раз посылает таких достойных заказчиков, и я не буду против, если и дальше всё так и останется. Но я бы сказал, не торопитесь благодарить. Пока что мы не говорили о деле, которое привело вас сюда. Мы даже до мастерских не дошли...

В холле, ведущем к парадным дверям, послышались детские голоса и топот многочисленных крепких сандалий. Из дверей галереи прозвучал возглас низкий женский, грудной:

— Ах... вы уже за столом? Простите, синьоры, сегодня ужасно сумбурный день! — и в столовую ворвалась немного растрепанная совершенно седая пышная смуглянка, улыбаясь и поправляя прическу. — Надеюсь, мой муж еще не заговорил вас до смерти? Синьор Солейн, ведь верно? И синьора?

— А это Стелла Ренарди, дорогая, — представил хозяйке дома их сегодняшнюю гостью Лино, — нет, нет, мы поговорим о делах, когда синьорина и синьор посетят мастерские, разумеется.

— Пилар Буджардини, дорогая, — протянула пухлую покрытую морщинками, но всё еще изящную руку улыбчивая матрона.

Пятеро младших детей — три мальчика и две девочки — тем временем занимали свои привычные места за столом, с любопытством разглядывая новые в их доме лица и поднимая указательный палец в знак приветствия всякий раз, как Лино представлял их по именам.

 

— Добрый день, синьора Буджардини, — вежливо склонила голову экзорцистка. Уточнять свою принадлежность к Инквизиции она не стала. Раз мастер не стал уточнять, то и её устроит быть только подругой Рафаля. Стелла улыбнулась хозяевам дома: — Ваш супруг очень любезный и гостеприимный хозяин, которому есть что рассказать гостям.

Рафаль принял руку синьоры и коснулся губами воздуха в нескольких миллиметрах от запястья.

— Добрый день, синьора. Вы абсолютно правы. Рафаль Солейн из Флоренции. Стелла — наша с Даниэль, моей супругой, давняя подруга.

Принадлежность к магам крови хозяевам была известна и так, а если и нет, то нашивка на одежде говорила сама за себя.

— И могу только присоединиться к словам Стеллы, лучше бы и не сказал сам.

Появление нового поколения, маленьких и не очень Буджардини, оба мага поприветствовали улыбками и кивками.

 

— А, так вы должно быть, дорогуша, — добродушно проворковала мать многочисленного семейства, — Приехали на том же поезде, который мы провожали. Слышишь, Лино, мы должны были повстречаться на вокзале. Ну надо же! С этими сборами Пепито мы все чуть с ума не сошли...

— А кстати, где Магдалена и Аделита? — поинтересовался тем временем отец семейства, заметив убыль в поголовье своих чад. — Они были с вами?

— Да, да, были, но потом куда-то упорхнули. Что взять с этих девиц. Выросли, и у них свои важные дела, о которых мать они поставить в известность уже не считают нужным. Ну да что уж. Молодежь нынче как это... весьма прогрессивна, верно, синьор Солейн? В двадцатом веке живем. Удивительные времена наступают.

 

— Абсолютно верно, синьора, — кивнула Стелла хозяйке. — Мы столкнулись с синьориной по имени Магдалена на вокзале. Кажется, мы даже видели проводы вашего сына. Похоже, его очень любят в вашем городе.

Рафаль улыбнулся словам синьоры Пилар. Да, в этом году очень много необычной молодёжи довелось увидеть.

— Воистину синьора. Хотя мне кажется, что интересные времена наступают уже даже не с каждым поколением, а ещё быстрее. В моём детстве поездка лошадьми была почти что нормой даже между городами. Сейчас же — поезда, цеппелины. Даже машины! Я знаком с итальянкой, которая активно работает в обеспечении правопорядка, участвует в боевых отрядах Инквизиции. И носит брюки, — усмехнулся каким-то воспоминаниям сангвинар.

Стелла, тоже носившая отнюдь не традиционный женский костюм, чуть снисходительно глянула на друга и улыбнулась.

— Ничуть не умаляю достоинств прекрасных дам, — немного поспешно добавил сангвинар, заметивший насмешливый голубоглазый взгляд. — Даниэль, например, на магической стезе несравненно лучше меня. Но, признаться, меня беспокоит порой, что наша техника, магия, сам уклад развиваются, меняются быстрее, чем мы сами. — Палец задумчиво проскользил по основанию бокала. — Мне порой кажется, что люди в целом так спешат с развитием техники, что не успевают подготовиться духовно, мысленно к этим изменениям? Как вы думаете? — обратился Рафаль к семейству. Наверняка семья, что продвигала развитие техники, успела задать себе за многие десятилетия этот вопрос и подумать над ответами.

 

В столовой наконец-то появились все закуски, а посреди стола заняла почетное место большая супница. Кухарка удалилась до перемены блюд, а двенадцатилетний Гектор, один из сыновей семейства, так и не прикоснулся к своему салату.

— А разве нить плетения не явствует о духовном росте и силе духа творящего ее?

Эта простая истина, вероятно, была известна в семействе Буджардини и младенцу.

Но отец ухмыльнулся:

— Конечно, дружок, но синьор Рафаль, верно, говорит о неготовности общества к стремительным переменам в культуре, а не в технике.

Синьора Буджардини снисходительно улыбнулась гостю и с глубоким пониманием в окруженных мелкими морщинками, усталых, но светящихся весельем глазах обратилась к голубоглазой синьорине. Улыбнулась, словно приглашая ее стать свидетельницей этого очевидного круговорота мировосприятий, и добродушно заметила молодому без-пяти-минут-отцу:

— Ах, синьор Рафаль, такие опасения происходят от естественного нежелания стремительных перемен. Но если у вас девять детей, то есть лишь два пути: делать вид, что у вас нет детей вовсе, или не страшиться стремительных перемен. А лучше принимать, приветствовать и благодарить Бога за свободу воли и силы, которые он даровал каждому своему чаду.

Она оглядела с улыбкой всех своих присутствующих крошек и обратилась с живым интересом к голубоглазой синьорине:

— А вы, душенька, как думаете, хороши ли перемены?

 

Рафаль задумчиво покачал головой на слова юного Буджардини, но всё-таки кивнул:

— В этом есть часть правды, хотя сила духа в магическом искусстве не всегда идёт рука об руку с духовным ростом.

Он мог бы и развить эту мысль, которой примеров в свете событий в этом году видел более, чем достаточно, но флорентийский француз отнюдь не был учителем в Римской Академии и уж тем более посчитал неуместным вмешиваться в воспитательный процесс синьора Лино и синьоры Пилар. Они, кажется, вырастили вполне достойных детей, поэтому здесь учить — только портить.

Стелла с улыбкой наблюдала за большим семейством. Она никогда не сомневалась в выбранном пути (что, пожалуй, больше по линии папы-ректора Академии, чем маминой), но вот такие редкие посиделки с семьями, случавшиеся иногда с итальянскими семействами, ярко напоминали, ради чего они все несут свою опасную вахту. Не только ради прекрасных идеалов и Заповедей Господних, но и ради вот таких моментов. Чтобы больше семей могло собираться вот так вместе за столом и искать ответы на вопросы.

Экзорцистка негромко рассмеялась удачной аналогии матери семейства.

— Мне кажется, синьора Буджардини, вы подобрали очень удачное сравнение. Развитие — это наш ребёнок, за которым мы можем приглядывать, за которым можем наблюдать, направлять — но который в конечном итоге будет сам выбирать свою дорогу, а нам до́лжно это лишь принять. Без перемен не стояли бы подписи под договором Трисмегиста и Айлейны, а под одной крышей сейчас не собрались бы артефакторы, маг крови и экзорцистка, — улыбнулась девушка. — Так что, перемены хороши, покуда их плоды идут на благо людей и не нарушают Заповеди.

 

Синьора Буджардини покосилась на своего мужа. Помолчала неловко. Впрочем, начавшая угасать было приветливая улыбка вернулась на уста, и она всплеснула руками.

— Ах, что мы всё о таких серьезных вопросах. Как вам наш город, синьорина, бывали ли вы здесь раньше? Видели нашу церковь?

Кухарка разносила ароматную паэлью, дань происхождению хозяйки дома, а дети помалкивали чинно, что было очевидно несвойственно для этого дружного, но не слишком упорядоченного семейства. Они брали пример, впрочем, с отца, тоже не слишком разговорчивого сегодня.

***

Как времена года сменяют друг друга в тысячелетнем хороводе, так и светская беседа плавно перешла в деловую, а домашняя обстановка сменилась мастерскими, где уже значительно меньшим составом продолжилось обсуждение заказа для лаборатории Солейнов. Упрочнённые перегонные аппараты и трубки, способные выдерживать высокое давление и не терять температуру, плетение, защищающее экстрактор и внутреннюю поверхность от образования всего болезнетворого, что может вызвать заражение экстракта. И, наверное, самое главное, что всегда требовало больше всего времени — устройство для чистки и дезинфекции, способное пробираться даже через узкие трубки.

Сангвинар ещё раз просмотрел список, проверяя, не забыли ли что они с синьором Буджардини в процессе обсуждения. Кажется, пожилой мастер уже даже начал набрасывать первые идеи по заказу. Оставалось лишь ударить по рукам и попрощаться с семейством.

— Всё удачно? — негромко спросила Стелла, уже простившаяся с гостеприимным домом и ждавшая друга на улице.

Янтарные волчьи глаза глянули на дом.

— Да.

Рафаль чуть улыбнулся и взял под руку экзорцистку. Пора домой.

Hide  

Stormcrow&Meshulik

 

Имя 

= = = = = = = = = = = = = =

Это письмо тоже могло легко затеряться или быть сочтенным за таковое. Ибо, как это часто бывает с письмами, они считаются оконченными с того момента как поставлена точка. В ту минуту ожидание ответа бывает сильнее всего, ведь люди доверяют ему слова, мысли, переживания, как живому человеку, и ставя точку, ждут услышать на них отклик, как от живого человека, но живым, оно становится позднее, проделав длинный путь с того момента, как упало в почтовый ящик. 

А у этого письма был очень длинный путь, сначала минуя страны и несколько сортировочных центров оно попало в Лондон, и долго лежало там, ожидая другого, после, отправилось в огромную Российскую Империю, где могли затеряться не только письма и люди их доставляющие, но и целые европейские страны, столь были необъятны её земли. Оно проделало долгий путь, и наверное само было не радо что не потерялось, ибо северный городок носящий труднопроизносимое русское имя, Архангельск, не был гостеприимном местом. 

Истрёпанное, уставшее, оно попало наконец в руки человека и только тогда ожило.

И уже другое письмо отправилось в долгий путь, который мог занять многие недели, за которое, то, второе письмо, вполне могли счесть пропавшими. Но оно пришло, столь же потрёпанное, уставшее, залепленное марками, как гордость неряшливого филателиста. 

«Уважаемая Госпожа! 

Моё сердце болит нестерпимой болью от знания, что столь тяжёлая мысль лежит в думах такого благородного господина, как Ваш отец. И прежде всех строк и слов я хочу сказать, что это полнейший вздор, будто бы Николя мог совершить тяжкий грех против церкви! Я всецело поддерживаю Ваше мнение, и ни о чём подобном мне неизвестно, иногда может, он позволял себе пару ироничных фраз на счёт булочников, но о чём-то страшнее этого мне и помыслить сложно, даже в предполагаемой возможности. Если это грех, то право слово не великий, а если и уж и так, то, он искупил его высшей добродетелью. 
Увы, но о делах его личных, тайнах как вы их назвали, я не могу говорить со столь же искренней уверенностью, ибо мне о них не известно, мы познакомились по большей части в дороге, и в светских беседах не касались откровенных личных тем. Могу только предполагать, что как и у любого молодого человека у него ещё было много планов на жизнь, и горе мне что им не суждено сбыться. Я бы очень хотел помочь Вам с этим делом, но тут я бессилен.
Повинен я и в том, что не подписался, и со стыдом должен согласиться, и в невежливости, и правоте Вашего отца в том что касается того что я хотел бы избежать вопросов, и в том, что вероятно, перехитрил сам себя. Смиренно надеюсь что Вы поймёте. Видите ли, я в самом скором времени уезжаю в Российскую Империю, и пока даже не знаю и города, ни говоря уж о точном адресе. Я счёл что личный адрес уже будучи ошибочным, или подобная информация может показаться подозрительной, учитывая трагедию что нас свела, но, смею Вас заверить, данный факт никак с этим не связан. Прошу проявить любезность простить мне эту вольность и невежливость, я лишь хотел уберечь Вас от напрасных волнений, но видно, лишь больше их навлёк. 

С уважением, Освальд Итан Вуд».

 

= = = = = = = = = = = =

 

К тому времени как ответ достиг местечка Кастеллабате, отмели метели и наступила весна. Развезло многие дороги, до дальних деревень добирались волоком, паломники брели к святым озерам в чащу лесную, по колено утопая в болотной жиже, а после, над разогретой тропой посреди картофельного поля запел жаворонок, возвещая о наступлении короткого северного лета. Солнце на ночь зависало над горизонтом, не желая падать вниз, и сопровождало весь путь парохода, груженого мануфактурой и почтовыми мешками, следовавшего ночь из Северовинска в Архангельск.

«Дорогой синьор Вуд,

Простите, что обращение может показаться Вам чересчур фамильярным, но ваше письмо так обрадовало меня, что не могу подобрать слов, чтобы выразить, как неожиданна, незаслуженна и велика была эта радость. И нисколько вы ничего не навлекли. То есть все эти волнения — они были чудесны. Ведь вы нам назвались, и теперь будто долгожданный родственник вернулся домой.

Российская Империя, говорят, очень богатая и гостеприимная страна. Надеюсь, ваша жизнь сложилась как нельзя лучше. Обязательно должна сложиться как нельзя лучше! Моя сестра Аделита изучает в колледже русский язык. И любит вворачивать в свой невозможный щебет русские остроты, которые называет «пословьитсы». Увы, не все их я понимаю. Да и не я одна. Но теперь, зная, что Вы живете в этой стране, я горячо желала бы понимать все их. Как красив русский язык, ведь правда?

Как-то на днях Аделита сказала «с лица воду не пить». Представьте, матушка решила, что это как-то связано с причастием. Как долго мы смеялись.

Дорогой синьор Вуд, как говорит Аделита, «бумага всё стерпит». Не потому ли так просто написать то, что очень трудно порой решиться сказать? Не потому ли, что высшее откровение библейского текста мы получаем, постигая именно письменную речь? И учимся тому, что нанесенное чернилами на лист суть искренность, и суть истина, ибо прочтенное вновь и вновь дарует те грани, кои не были осмысленны прежде?

Я хотела бы поделиться с вами сокровенным. Не судите меня строго, ведь это момент искренности письменного извода. Так вот. Недавно я повстречала одного человека. Он был незнакомцем и остался незнакомцем, случайно встреченным мной на вокзале. Его лицо было ангельски прекрасным, а манеры, в те несколько мгновений, на которые нас соединила судьба, безупречны. Я более никогда его не встречала, но не должно ли быть столь же прекрасным внутренне то, что так прекрасно внешне?

Воспоминания об этой мимолетной встрече до сих пор не оставляют меня, и мы с Аделитой даже пытались подбирать ему разные смешные прозвища. Каждое диссонировало с тем, что я помнила. И представьте, ваше имя вдруг идеально ему подошло. Словно образ без голоса совпал со столь же ангельским слогом.

Я не знаю, угодно ли то Господу, но ваши письма и тот образ, то лицо незнакомца могли бы явить собой ангела воплоти, который в моем сердце останется жить хоть и не явленный миру, но истинно прекрасный.

Вам не нужно отвечать на вопросы о Николя, синьор Вуд, и кем я буду, если потревожу вас этими вопросами? Ведь Вы уже ответили на все самые важные вопросы о нем. Вы подарили больше, чем ответы, — подлинность наших собственных чувств к нему. Мои родные просили передать Вам слова благодарности и пожелания вам счастья и благополучия. Я же от себя желаю Вам, чтобы во всех ваших делах Господь благоволил Вам.

Всего Вам наилучшего, дорогой синьор Вуд. Мы всегда будем помнить о Вас.

Искренне вам преданная,

Магдалена Буджардини».

Hide  

Nevrar&Meshulik

 

Небесные ласточки 

Рим закутал её в чуть более легкую, прохладную жару чем та, что царила на Сицилии. На этот раз её никто не встречал, Карла сама настояла, каким-то чудом отмахнувшись от целой делегации из пары личных секретарей его высокопреосвященства, а то и его самого, с него станется. Хотя сохранялась опасность, что делегация лишь слегка задержалась — рейсовый дирижабль прибыл чуть раньше указанного в расписании времени, а потому имело смысл смешаться с толпой как можно быстрее. Если только женщина в чёрном мужском костюме и шляпе в принципе вообще может смешаться с толпой.

Та же жара, тот же город, те же люди на улицах. Всё точно так же, как и год назад. Почти. Совсем. Абсолютно. Не так. Привычно прячась от взглядов людей в тени своей шляпы, Карла пошла пешком, хотя путь по извилистым римским улочкам до самого Ватикана был не только не близким, но и незнакомым. Забавно было бы заблудиться в чужом большом городе, похожем на Катанию чуть более, чем никак, но мысль о такой возможности не пришла сицилийке в голову. Всё же вокруг был город, человеческий, земной, интуитивно понятный, а потому цель путешествия Карлы приближалась столь же неотвратимо, сколь настойчивым и неотвратимым  был характер кардинала, чей пропуск в закрытую часть Ватикана лежал у неё в кармане. Да чего уж, её собственный характер был ничуть не лучше, а потому их отношения больше походили на перманентное столкновение лбами двух очень упёртых бар... людей. Учитывая, что она всё-таки приехала, пусть и спустя целый год, её оппонент понемногу, шаг за шагом, но побеждал.

Как ни откладывай встречу, которой суждено состояться, она всё равно случится. Вот уже показались ворота, охраняемые гвардейцами Ватикана, этими серьёзными мужчинами в смешной полосатой форме. Оперативнице пришлось постоять некоторое время напротив, привыкая к ярким цветам личной армии Папы, чтобы ни единым мускулом на лице не выдать желания улыбнуться. Люди на службе, не оскорблять же их.

Затем её внимание привлекла молодая девушка, хорошо и со вкусом одетая, о чём-то спорящая с гвардейцем на входе. Судя по длинной юбке, аккуратной причёске под изящной шляпкой, наглухо застегнутой блузке и перчаткам, она могла бы жить здесь, в Ватикане, подавая пример верующим скромностью и правильностью своего внешнего вида. Но гражданами Ватикана, отдельного государства на территории Рима, на девяносто процентов являлись мужчины, служители Церкви, сотрудники департамента Ватикана и члены их семей. Родственница кого-то из обслуживающего персонала? Супруга швейцарского гвардейца, быть может, этого самого? Не похоже. 

Подойдя ближе, сицилийка расслышала обрывки спора: девушка желала пересечь границу, увидеть сердце верующего мира «буквально на минуточку», гвардеец же на входе категорически ей запрещал. 

— В чём дело? — возмутилась Карла, встревая в спор, — район Прати ведь открыт для всех желающих?

— Площадь Святого Петра, Ватиканские сады и весь район Прати, за исключением Замка Святого Ангела, — отчеканил гвардеец, с явным неодобрением покосившись на сицилийку. Вернее, на её костюм, слишком вызывающий для женщины на территории Ватикана.

Чёрная бровь слегка дёрнулась, намереваясь спрятаться под шляпой, но в последний момент передумала. Карла уже отвыкла от подобного рода взглядов в свой адрес, всё-таки Катания маленький город, в котором сотрудница инквизиции в мужском костюме за много лет стала привычным явлением, чем-то вроде достопримечательности даже. Очевидно, что для швейцарского гвардейца на воротах Ватикана она была всего лишь прихожанкой, к тому же неподобающе одетой. Пришлось достать удостоверение, паспорт и пропуск, следующие пару секунд наблюдая, как меняется выражение лица представителя самой древней армии мира, обычно невозмутимого на своём посту.

— Простите, синьора, — с явным удивлением ответил он, разглядев подпись в пропуске Карлы, — Ватикан закрыт до семи вечера, для всех, — гвардеец покосился в сторону другой девушки, подобающе одетой, но неподобающе настойчивой, затем вернул документы оперативнице, — к сожалению, для вас тоже. Встреча на высшем уровне. Государственной важности.

— Boh! Che grandioso1, — произнесла Карла, добавив к своему неподобающему внешнему виду ещё и неподобающее восклицание. На долю секунды она даже пожалела, что так упрямо отказывалась от встречающих, с «сопровождением» её бы поди пропустили. Но доля секунды прошла, и Карла повернулась к подруге по несчастью, уже ни о чём не жалея:

— Даже спецпропуск не помог. Придётся ждать до вечера.

 

***

За час до встречи

— Перчатки, где мои перчатки?

— Куда это ты собираешься? — ноги, обутые в добротные подростковые, на широком невысоком каблучке туфли с серебряными пряжками остановились напротив фигуры, наполовину скрывшейся под столом. Фигура ойкнула, от неожиданности приложившись к одной из многочисленных ножек задвинутых в ожидании обеденного времени стульев, и Магдалена выбралась из плена, победно сжимая в кулаке найденные перчатки.

— Упали, оказывается…

— Ты всё-таки хочешь попытаться запустить её? — её младшая сестра дернула угловатым плечом в легкой вязаной кофточке. — Как по мне, безнадега. Они ничего не помнят.

— А я ни на что и не надеюсь, — Магдалена поднялась с пола и отряхнула длинную, подчеркнуто скромную юбку нелепого фасона, положенную лицу женского пола, пересекающему границы священного города. — Это просто… экскурсия.

— Ага, конечно. И тебе совсем-совсем не хочется узнать, что с ним случилось на самом деле? — это было сказано очень тихо, словно давно требовало произнесения вслух. Словно у этих двух девушек на месте этого «с ним случилось» давно уже образовалась небольшая, размером с детскую ладонь, но бездонная черная дыра. На Магдалену взглянул прищуренный глаз, другой был скрыт упавшей на лоб нечесаной еще с утра прядью пышного облака кудряшек.

Старшая сестра приподняла юбку, поправляя грубоватый для современных модниц, но вполне годящийся для образа скромницы — посетительницы святого города нитяной чулок. Если бы чей-нибудь посторонний любопытный взгляд проник сегодня за закрытые двери небольшого, но вполне уютного номера в одном из фешенебельных отелей Рима, возможно, кого-нибудь удивило бы, что старшая дочь известного в Италии артефакторного дома использует для этой доставляющей много хлопот детали гардероба обыкновенные подвязки. Никаких сложных устройств, никаких магических штучек. Словно наевшаяся с детства всяческой магии душа Магдалены тянулась к чему-нибудь более подлинному.

— Совсем не хочется, — призналась она. И отчего-то улыбнулась светло и спокойно. — Не хочу знать.

Второй раз то же самое было сказано тверже, словно бы этого самого неизвестного тайного наблюдателя предупреждающе щелкали по носу и велели прекратить подглядывать за приличными девицами, когда они заняты своим обыденным утренним туалетом.

— И неизвестность… разве она не мучительна? — Младшая дочь Лино Буджардини, похоже, готова была провести пару дней за собственным расследованием, лишь бы только вывести на чистую воду какого-нибудь злодея из детективного романа — одного из тех, которые поглощала в последнее время тоннами короткими уже совсем летними ночами.

— Знание может оказаться намного невыносимее, дорогая, — улыбнулась Магдалена и обняла свою сестренку. — Подожди меня в отеле. Можешь прогуляться до нашего кафе, позавтракай. А я схожу на свою экскурсию и вернусь к обеду. Вечером у нас встреча, ты ведь помнишь? Дамы из клуба приглашали нас на чаепитие.

— А вдруг они будут обсуждать предстоящую демонстрацию? Не опаздывай. На это собрание обязательно нужно пойти! И не в такой тупой юбке!

 

***

— Синьор, посмотрите на меня! Я буду сама скромность, это не займет и минуты. Мне очень нужно попасть туда, прошу вас, синьор!

— Синьорита, если вы будете настаивать, мне придется позвать лейтенанта, — молодой гвардеец был явно обезоружен миловидностью обратившейся к нему девушки, но продолжал отказывать ей в ее просьбе.  Даже попытался казаться строгим, забавно сведя черные брови уроженца Греции к переносице и назидательно бубня,— Здесь не место для игр, синьорина. Найдете свою игрушку, когда мероприятие закончится.

— Но вдруг она опять куда-то сбеж… переместится? Вы не понимаете! Она едва послушна мне… Это… это… эта вещь мне очень дорога…

Отчего-то суровый сеньор в цветастых одеждах не сомневался, что вещица, о какой бы вещице речи не шло, никуда не денется.

 

Но доля секунды прошла, и Карла повернулась к подруге по несчастью, уже ни о чём не жалея:

— Даже спецпропуск не помог. Придётся ждать до вечера.

Подруга по несчастью как раз окончательно убедилась в том, что перед ней вовсе не простая дама, решившая посетить святой город ради дел богоугодных или по личным нуждам. Так обычно дамы тут не ходят. Ну а если ходят, то гвардейцы так с ними не разговаривают. С явным уважением, даже, кажется, немного с опаской. Спецпропуск? 

— До вечера, — расстроено повторила она следом за незнакомкой, теребя пальцы в надоевших перчатках, но с любопытством разглядывая ее, насколько позволяла пристойность. — Ох… вечером у меня важная встреча. Я обещала свой сестре. Я привезла ее в Рим, на встречу суфражисток, она так давно мечтала побывать в столичном обществе. Господи, что я теперь ей скажу!

 

— Ничего не поделаешь, придется вернуться вечером, — бесцеремонно подхватив девушку под руку, Карла потянула её прочь от ворот и бдительных гвардейцев. Последний, кажется, вздохнул с облегчением и напоследок напомнил о ежедневном закрытии Ватикана на ночь:

— После семи но не позднее двенадцати!

— Конечно, — кивнула сицилийка, уводя расстроенную знакомую подальше и, как только позволило расстояние, заговорщицки прошептав той на ухо:

— В любом оцеплении можно найти прореху, если очень надо. Но она точно не в главных воротах, — сама оперативница нарушать границы Ватикана не рискнула бы, но если девушке очень-очень надо, то почему бы и не попробовать? Хотя бы поискать эту самую «прореху».

— Насколько сильно тебе надо туда именно сегодня и именно до вечера? — уточнила Карла, не менее бесцеремонно, то есть по своему обыкновению, сразу обратившись на «ты», — и как тебя зовут?

 

Магдалена была готова спорить с гвардейцем, но не с этой женщиной в мужской одежде. А ведь уместнее эта незнакомка будто бы и не могла бы одеться. Ни одного изъяна. Костюм не с чужого плеча. Движения не скованные, но и не та походка демонстративно раскрепощенной современной дамы, которую с тихим восхищением обычно наблюдала молодая девушка у своих римских знакомых — всегдашних участниц прогрессистских женских чаепитий. Тут ощущалось нечто иное…

— Но вечером я не могу… — только и пролепетала уже совершенно сбитая с толку Магдалена и позволила себя увести от входа на охраняемую территорию.

— В любом оцеплении можно найти прореху, если очень надо. Но она точно не в главных воротах

Испуганной птицей в ее взгляде спорхнуло опасение, она переступила с ноги на ногу, но не отступилась. Скорее, усомнилась в легком успехе. Да ладно. Ее достаточно хитроумная игрушка только что на глазах потеряла управление и рухнула по ту сторону стены, прежде чем девушка успела даже предположить, что уж до ощутить, что-то враждебное. Но не была бы она дочерью своего отца, если бы любопытство не пересилило какую-то там осторожность.

— Насколько сильно тебе надо туда именно сегодня и именно до вечера? — уточнила Карла, не менее бесцеремонно, то есть по своему обыкновению, сразу обратившись на «ты», — и как тебя зовут?

Эта женщина будто явилась из иного мира. Какого-то неведомого Магдалене.

— Ох… синьорина, вы… ты, — решительно сделала она шаг навстречу неведомому новому, презрев привычный этикет. —  Ты здесь всё знаешь? Мне бы и не надо туда, но там моя… не моя… — девушка и всплеснула руками. Вздохнула. — Магдалена. Меня зовут Магдалена Буджардини.

Было поздно вспоминать о том, что фамилия, возможно, была лишним в ее поспешном (или запоздалом, как посмотреть) представлении. Это лишь доказывало, в каком она уже была отчаянии.

— Я… там механическое устройство. Я пустила его полетать, совсем несложные испытания. И вдруг что-то произошло. Верно, всё из-за каких-то защитных устройств там. За стеной. Мне надо было это предвидеть, но ведь в сады разрешен доступ любому смертному, я и подумать не могла, что марионетке может что-то угрожать. А вечером нас с сестрой ждут на важной встрече. Ради этого мы и приехали в Рим. На два дня. Я не могу ждать до вечера.

Она развела руками. Огляделась.

— Что вы… — произошла небольшая борьба, отразившаяся складкой между бровями, — что ты знаешь? Ты, — удостоверение, у этой женщины было какое-то удостоверение, — ты из инквизиции?

 

Для начала замедлились шаги, потом на белокожем лице, в районе переносицы, залегла глубокая складка, затем движение прекратилось вовсе. Карла посмотрела вниз, на свои ботинки, как будто в остановке были виноваты именно они, следом — на девушку, которую все еще держала под руку, потом в сторону Ватиканских садов, спрятавшихся за стенами и не поддавшихся изучению с воздуха, и, наконец, снова на ботинки.

— Кхм... ты, значит, артефактор? — более неудачного места для проведения испытаний представить себе было очень сложно, но сейчас важнее было иное открытие, — да, я из инквизиции... Карла. Карла ди Герра, — добавила сицилийка, раз уж они представлялись друг другу полностью.

Ботинки не сказали ничего нового, а говорить ли остальное — Карла никак не могла решить.

— Не то, чтобы всё здесь знаю... сама тут первый раз... — заминка в речи могла бы сойти за смущение, наверное, так оно и было, — если всё дело в устройстве, я могу принести его тебе вечером, куда скажешь. Не лезть же нам, в самом деле, через забор...

Ватикан, как оказалось, окружала сплошная стена, высотой в пятнадцать метров, и почти наверняка имела в качестве защиты не один лишь камень. Каким образом Карла собиралась «искать здесь прореху», она и сама не могла бы сказать, просто ляпнула первое, что пришло в голову, чтобы успокоить Магдалену. Но, в конце концов, стены Ватикана сицилийка и правда видела впервые.

 

— Ой, — Магдалена, подстроившаяся было под шаг своей новой знакомой, сделала пару лишних и обернулась, поняв, что та вдруг почему-то остановилась. Длинная юбка обвилась вкруг ножки, была одернута и вернулась назад. Добротная обувь, выглянувшая из-под неудобной детали гардероба вполне олицетворяла привычку в практичности и аристократичной простоте ее семьи.

— Приятно познакомиться, — Карле приветливо протянули ладонь для рукопожатия, забавно подняв её на уровень груди, словно это было нечто не совсем настоящее, вроде бы как рукопожание-понарошку, — вот, почему те мужчины не поставили на вид твой костюм! Я так сразу и подумала. Хорошо быть, наверно, инквизитором… -торшей… -торкой. Ох, прости, не знаю даже, как правильно, но ты ведь можешь быть сама собой, правда? Ах, как это, наверно, интересно! И этот костюм, он такой… так идет тебе, наверно, шит на заказ у хорошего порт… ой.

Магдалена спохватилась, что от смущения начала болтать всё подряд.

— Прости, я говорю лишнее. Но… я, признаться, в растерянности. Неужели у тебя нету других планов на вечер? Ты так добра. Но если… если ты всё равно собиралась посетить Ватикан, то подобрать вооот в том месте, небольшая такая механическая птичка, наверно… Если тебя это не затруднит… то, то… О Господи, это было бы, это было бы просто замечательно! Представляю лица наших дам в клубе. Тебе непременно нужно там побывать. Двери дома синьоры Росси открыты для всех. А я поручусь за тебя. Послушай, это ведь промысел Божий, верно, что я повстречала тебя. Ты меня спасешь, если поможешь. Но это совсем-совсем не значит, что ты зря потратишь время. Вечера у Терезы Росси стоят того, чтобы побывать там. Приходи! Это недалеко, виа Петро Мафи 185. Надеюсь, сегодня у нее снова будут на десерт те чудесные конфеты с клюквой. Представь, какой-то журналист привозит ей прямо из России. Это так необычно! Она вообще необычная, та женщина… как и ты. Вот ведь какие чудеса, что мы встретились, не правда ли?

Магдалена наконец иссякла на поток сознания и задумчиво перевела взгляд на край стены, куда сгинула незадачливая марионетка. Так ли она была незадачлива? — вдруг подумалось молодой артефакторше.

 

— Я не инквизитор, ни в коем случае, — хмыкнула Карла, стараясь как можно деликатней пожать протянутую руку, — всего лишь оперативник инквизиции. Парню на воротах просто подпись в пропуске понравилась. Но попробовал бы он поставить на вид мой костюм...

Сицилийка снова хмыкнула, каким-то своим мыслям, скорее задумчиво, чем насмешливо. Пользоваться чьим бы то ни было покровительством она не только не умела, но и учиться не собиралась. Молча постояв под увлекательным потоком сознания, и даже кивнув пару раз, где-то на слове «птичка», она вдруг решительно заявила:

— Планы на вечер подождут. Это не проблема, — Карле как будто даже понравилась идея заставить его высокопреосвященство подождать ещё денёк, раз уж она так легко, можно сказать обеими руками ухватилась за такую возможность, — Ласточку найду и принесу, только вот дамских собраний я не люблю... Ну, то есть, — женщина дёрнула шляпу в растерянности, — светские беседы... Это не моё. 

Собрания, на которых Карла чувствовала бы себя относительно комфортно, могли быть чем-то вроде инструктажа перед штурмом конспиративной квартиры очередной секты. Перспектива же оказаться в обществе дам, наверняка весьма далеких от грохотов выстрелов, её несомненно пугала.

— Но встреча и правда... похожа на промысел.

 

Легкий взгляд, смесь восхищения и зависти. Отчего некоторым так естественно, словно дышать, дается эта уверенность в том, что нет преград, которые им невозможно было бы преодолеть.

Магдалена замялась. Продолжая улыбаться, но как-то задумчиво. Чем обнаружила удивительное сходство с братом: даже в момент тревоги сохранять солнечное сияние улыбки, неуместно, словно припасая ту на черный день. Растерянно поглядела на Карлу. Что-то не складывалось. Ведь оперативница появилась в поле зрения артефакторши позже состоявшегося кривого полета ласточки через стену. И даже позже основной содержательной беседы на эту тему с гвардейцем… застав лишь уже всхлипывания и отчаянные просьбы. Но даже и раньше она ведь не говорила…

— Ласточку, хм, — снова усмешка. — М-м... Ты, наверно, встречала подобные вещицы раньше?

 

Заставить Карлу проболтаться было очень сложно. Даже под пытками, без всяких ментальных блоков, напичканная химикатами, она могла держаться часами, как это было когда-то. Могла держаться, не сказав ни одного лишнего слова. Да что там «лишнего», даже самого необходимого, важного слова, перевернувшего в итоге её жизнь, она не говорила годами, и только пережитое по ту сторону мира подтолкнуло её всё-таки прийти и произнести это слово тогда, год назад.

Множество тайн, нашедших своё место в голове оперативницы, хранилось под замком куда надёжнее, чем могли предложить подвалы инквизиции не только её родной Катании, но и самой столицы. Под замком куда надёжнее, чем пассы ведьмака или подписи о неразглашении. И вот вдруг, без всяких на то причин — раз! — и слово вылетело, лёгкой, беспечной птичкой, стремящейся на волю, живой, не механической, о которой шла речь. 

Не то, чтобы причин совсем не было.... Карла скользнула взглядом по задумчивой улыбке Магдалены, что-то ей напомнившей, потом спохватилась, попыталась спрятаться под шляпой, но было поздно. Ладно, раз уж маскировка нарушена, позиция раскрыта, пытаться и дальше отсиживаться за укрытием — глупо. Трусливо и неправильно. 

— Встречала, — вдохнуть, задержать дыхание, и вперёд, — у Николя.

 

Улыбка на лице застыла, теряя на ходу остатки смысла. Что значит мертвое? Когда уходит то, чего невозможно взвесить. Нельзя потрогать. Вот здесь Магдалена усмехалась, а тут… ничего не изменилось для зрителя. И всё же любой смотрящий скажет, что жизни в этой улыбке нет. Да и не улыбка уж это… К вопросу обоснования существования незримой души. Хотя, разумеется, обоснование подобное в мире, где демоны ходят по земле, а ангелы парят над ней зримо и явленно, подобных обоснований никому не требуется.

— Господи, — пробормотала Магдалена, машинально касаясь щеки похолодевшими и будто чужими пальцами. Прижала подушечки к губам, тихонько ахнув. — Но ведь…

Она вновь оглянулась на несчастную стену, за которой скрылась коварная механическая ласточка, что-то знавшая о будущем, раз эти слова, услышанные только что, прозвучали.

Перевела взгляд на лицо, ставшее вдруг снова лицом незнакомки, выискивая ответ на вопрос. Очевидный и нелепый одновременно, учитывая выразительный выговор истинной итальянки Карлы:

— Ты… из Парижа?

Вокруг летали голуби, ходили люди. А здесь, посреди площади путаные еще не пройденные пути двух женщин пересеклись. И было в этом что-то настолько одновременно неотвратимое и тут же эфемерное, что начисто выветрило все прочие планы на ближайшее будущее.

— Послушай, что же мы стоим тут, как… как… э… Не важно. Пойдем в какое-нибудь кафе. Здесь есть приличные заведения. Господи, конечно приличные, это же Ватикан! Пойдем, позволь угостить тебя чашечкой кофе.

 

Выдохнуть. По-прежнему светит солнце, тёплым пятном устроившись где-то на запястьях комкающей шляпу оперативницы, ярким мазком распластавшись на блузке стоящей рядом девушки, по-прежнему согревая землю, по которой всё так же гуляют люди, летают птицы, а лёгкий ветерок едва касается тёмных прядей. Твердь не разверзлась, являя дорогу в ад, небо не рухнуло, мир не перевернулся. Только улыбка на лице Магдалены стала какой-то другой. 

Стоит ли одна улыбка целого мира? В чьих-то глазах — да. Наверное, надо что-то сказать, то, о чём говорить не можешь, повернуть время вспять, воскресить мёртвых, простить живых. Но иногда нечто, что сильнее тебя, тянется из прошлого, тонкой, неразрывной нитью, опутывая руки, закрывая глаза, замыкая уста, сдавливая шею, врезаясь до боли, до алых шрамов на белой коже. Нет, не отпускает, ничего не получается.

Кто-то ждёт её за этими стенами, кто-то — в ставшей домом Катании. А кто-то остался там, во Флоренции, в месте, про которое она забыла. Даже выговор давно сицилийский. Нить перетягивает кожу, не отпускает, но всё же, одну вещь она сделать может — пойти сейчас с этой девушкой туда, куда она попросит, сделать всё, что она попросит, сказать что удастся. Это будет правильно?

— Пойдём, — кивнула Карла, вернув шляпу на место, — времени у нас много.

Не так много, решил бы кто-то другой, но для Карлы, привыкшей укладывать целые расследования даже в более узкие рамки — вполне достаточно. Бог в лице служителя своего и маленькой механической птички привёл их обеих сюда, значит, дело не закрыто.

— Нет, никогда не была в Париже, — Карла двинулась в сторону от стен сердца этого мира, снова подхватив Магдалену под руку, правда, куда именно нужно вести девушку она не знала, но так ли это важно? Разберутся по дороге, — всего рассказать не смогу, но что-то... должно получиться.

 

В голове Магдалены одна догадка сменила другую. Одно воспоминание.

Она уже не удивлялась. Позволила себя увлечь туда, к людным улочкам, среди солнца и шумных голубей. Этого олицетворения простой истины: нет ничего прекраснее живых крыльев. Но взгляд приковывал не открывшийся вид, не уличное кафе за невысокой живой изгородью из миртовых кустиков в тяжелых приземистых горшках.

Она рассеянно кивнула официанту. И не заинтересовалась особо предложенным меню, машинально усевшись на пододвинутый венский стул с изящно изогнутыми деревянными ножками, закругленной спинкой, весь такой располагающий к полуденной беседе о вещах абстрактных, легких, вот вроде тех же голубей…

— Наверно… — девушка хмыкнула, комкая салфетку, светло улыбаясь какому-то своему воспоминанию, пряча эту улыбку, щурясь от солнца, — наверно, мне тоже надо рассказать. Не знаю, с чего начать. Ох. Столько всего. М…

Она неуверенно взглянула на Карлу, явно гадая, верно ли то, что она видит в своем воображении.

Спохватилась, что торопится, взяла с поданного блюдечка кофейную ложечку.

— Так, значит, ты была знакома с моим братом.

Скорее утверждение.

— Мы… много лет не виделись. И вот теперь… Ну. Ты ведь знаешь, что он умер? И потом нам начали писать… — Новая светлая улыбка мелькнула на пару мгновений, послушно и привычно упорхнув, оставляя миру фантазий то, что мало сочеталось с терпким запахом миртового дерева вперемешку с полуденным кофе. — В общем, он сопровождал какое-то важное лицо. И что-то случилось. Какая разница, что. Теперь уж никакой…

Магдалена смотрела уже только лишь на блик, отражающийся в выгнутой части ложечки. Воображение увлекло ее, как ни сопротивлялась, куда-то в мир эпистолярный, где за словами стоят миры иных цивилизаций, иных чувств и ощущений, а ты, разбирая чужой почерк, населяешь эти чужие миры своими собственными тенями, раскрашиваешь в любимые цвета.

— Случалось ли тебе, Карла, желать встретиться с ангелом?

 

Действительно, какая теперь разница. Где, когда, какое лицо. Какими бы ни были обстоятельства, не найдется ни правильных слов, ни достаточных оправданий. Не вернуть сына родителям, брата сестре, мужа жене, не воскресить Николя.

Карла сидела напротив, не глядя по сторонам, не оценивая прохожих, официантов, посетителей за соседними столиками. Только уставившись в одну точку, где-то на столе, словно на белой поверхности с чашками и салфетками развернулась батальная сцена, театральная постановка с лучшими актерами, оторваться от которой было никак невозможно. Невидимая тяжесть висела на её плечах, придавливая к излишне красивому стулу, никак не облегчавшему её положения. Ведь она тоже была там, среди тех безликих «лиц» из сухого отчёта, не способного ни рассказать, ни соболезновать. Была среди лиц, сопровождавших... и ничего не смогла сделать.

Кивнула, сняла шляпу, положила на колени. Легче не стало, ведь язык связан силой не меньшей тяжести вины. Тяжестью молчания. Интересно, можно ли кивать, подтверждать, отрицать, если секреты будут угаданы? Можно ли говорить между словами, протискиваться между магиями? Кивнула снова, подтвердив очевидный ответ. Проследила за взглядом, подождала нового вопроса.

— Нет, — ответ прямой и простой, как и сама Карла. Здесь нет никакой тайны, — не желала. Зачем?

«Не желала, но встретила». Снова опустила взгляд на эфемерное представление, развернувшееся на столе. Подумала, вздохнула, спросила. Резко и прямо, как всегда.

— Он ничего не говорил о семье. Почему вы не виделись много лет?

 

Ее локтя осторожно коснулись, мягкая улыбка, смущенное сочувствие человека, не выносящего чужой боли.

— Он на пути к Господу, Карла, ведь эта весть благая. Как не возрадоваться, зная, что светлая душа Николя обретет спасение? Тут не о чем сожалеть. Лишь о расставаньи. Но как же была бы эгоистична такая жалость! Нет, нет, Николя бы первый придумал бы, как заставить нас посмеяться над этими чувствами.

Магдалена, кажется, по-своему поняла причину печали своей собеседницы. Локоть сжали дружественней. Улыбка стала проникновенней. Она помолчала, продолжила, словно и правда узрела что-то за чашками и ложками, залитыми солнечными бликами, колышащейся от ветерка салфетки.

— Нам начали писать. Сначала сам Папа… — это было произнесено уважительным шепотом, миндалевидные темные глаза так зорко обратились на мгновение к дороге, ведущей в сторону комплекса зданий, где упомянутый папа, верно, сейчас, возможно, икнул. Хотя, конечно, если бы папа тревожился по всякому поминанию, некоторые слишком затянутые священнодействия стали бы для него весьма проблематичными. — После один человек. Синьор Солейн… Ну, у него оказалось какое-то дело к отцу. Хороший заказ. Тонкая, интересная работа. Но я отвлеклась… Погоди, был еще один. Синьор Вуд. Он писал о Николя. Словно видел его душу, тянущуюся к Господу. Словно не я, а он проводил с ним в детстве воскресные часы в храме. Синьор Вуд подарил мне утешение. Он удивительный человек. И иной раз я задаюсь вопросом, а человек ли то был.

Девушка обратилась к воспоминаниям, уставившись на кого-то из своего прошлого.

— У него чуть раскосые глаза, словно у принца аравийского, пронзительный взгляд, стать фехтовальщика. Тонкая улыбка, достойная аристократа. Он молчалив и галантен. Какая-то скорбь таится в тени его вежливой улыбки. И кажется, будто вот-вот распахнет он два белых крыла… Иногда мне кажется, что то был ангел, после назвавшийся Вудом, и с тех пор он указывает мне путь. Может, чтобы встретиться вновь? Господь, забирая, дает что-то взамен. Ведет нас. Нужно только понять, куда.

Эта нехитрая истина увенчала довольно затянутое повествование, из которого следовало, что о внешности мистера Вуда Магдалена не имела ни малейшего представления. Она встрепенулась, словно после легкого забытья.

— Он ничего не говорил о семье. Почему вы не виделись много лет?

— Не говорил? — легкое удивление, моргнула, не понимая, как такое могло ускользнуть, коль скоро перед ней человек, знавший художника, и, кажется, его друг. Но рассказывать Карле было как-то легко. Словно от ее локтя, на котором по-прежнему машинально лежала кисть руки, передавалось спокойствие и уверенность в безопасности. Что бы ни случилось, какие бы бури и ветры ни накинулись на ажурные столики летнего кафе. — Николя с отцом всегда было тесно в одном доме. Они оба… были… слишком. Как это сказать? Слишком хозяевами своей жизни? Слишком… специфика профессии. Слишком много воли. Неукротимыми, — Магдалена нашла наконец нужное слово и усмехнулась, припоминая эту жизнь в большой, тогда еще полной семье. — Ну а после смерти Мари всё стало только хуже. Николя не позволил бы себя жалеть. Ну, это я так себе объясняю. А ты? Как ты думаешь? Почему он отдалился от нас?

 

Освальд в виде раскосого ангела. Картина, нарисованная Магдаленой, показалась Карле настолько забавной, что уголки губ суровой оперативницы дрогнули, обозначив улыбку. Светлая душа... самая светлая, пожалуй, душа сидела сейчас рядом, придерживая её за локоть, со всей своей верой в непогрешимость владельцы оного, со всей своей верой в Господа и спасение, со всей своей верой в ангелов в том виде, в котором о них говорит Церковь.

Пожалуй, она права. Со своим аналитическим талантом, Освальд, как никто, мог увидеть в Николя то, чего не успели увидеть другие, рассказать об увиденном, подобрать нужные слова, утешить. И Рафаль тоже мог, и увидеть, и слова подобрать... и под заказ замаскировать, хитрец. Поддержка семье Николя, вот такая, своими словами, а не сухими официальными строчками — это было правильно. Теперь её черед... недвусмысленно намекнул Господь, столкнув с Магдаленой у ворот Ватикана. Dio lavora in modi misteriosi2. Как часто ей приходилось думать об этом? Но только в последний год мысли эти не хотелось залить мужским количеством граппы или нырянием с головой, до полного утопления, в очередное дело. По крайней мере, не сразу. Только сейчас мысли о путях Господних стали просто мыслями. Пусть непростыми и по-прежнему из колеи выбивающими, но всё же.

Осталась самая малость — самой подобрать нужные слова.

Господь, может лучше сложное и опасное дело? Ладно-ладно, это был просто вопрос.

— Неукротимая светлая душа... — Карла снова попыталась улыбнуться, припоминая свое первое впечатление о «незадачливом» художнике, невесть как оказавшемся в приёмной Папы, со своим склонным к падениям чемоданчиком... Впрочем, они все там оказались невесть как, — лучше и не сказать.

Карла поёрзала на стуле, пытаясь вспомнить всех самых редких гостей в её лексиконе.

— Почему не говорил о родных, отдалился... У меня... не было семьи, мне трудно судить об этом. Думаю, твоя версия всё объясняет. Может, выпьем? За Николя. Я имею в виду не кофе. Извини, собеседник из меня плохой, куда хуже тех ребят, которые написали.

 

Магдалена слушала, улыбаясь. Она это сказала по наитию, случайно — про крылья, невольно солгав. Не было в ее воображении тех крыльев. Был голос, тот глас, который обрел силу в письмах, в том числе и из далекой загадочной страны. Были глаза и стать незнакомца, божественная красота. Но крыльев не было. Пока она не заговорила об этом с женщиной, подыскивающей слова на залитой солнечным светом римской площади  и по-прежнему представляющей загадку не меньшую, чем та самая загадочная страна.

— А давай выпьем, — смело, но не слишком ловко махнула она официанту кафе. — Ведь время обеда, позволь угостить тебя… э… что тут, интересно, подают? Ты знаешь, что тут годится для апперитива?

Нечастая гостья столицы заглянула в меню, обнаружив богатый выбор напитков, названия которых лишь отчасти напоминали что-то знакомое, и уж наверняка не обозначали то привычное домашнее вино местного производства, обычно стоявшее к обеду в доме Буджардини. На широком, дружно обставленном множеством тяжелых стульев семейном столе. Пододвинулась вместе с картой вин ближе к новой своей знакомой.

— Не было семьи? Совсем-совсем? Как это… А впрочем, если не хочешь, можешь не отвечать. Это… наверно, тебе неприятно?

 

Традиционный итальянский аперитив обычно занятие вечернее, но у них была насущная необходимость начать его прямо сейчас. И не с традиционного же апероль спритца, а с чего-нибудь покрепче. Хотя...  мысль «уехать» с граппы могла бы показаться заманчивой, но потакать ей не стоило. Не сейчас, и не при Магдалене, да и у той еще на вечер море планов. Чувствовала себя Карла по-прежнему не в своей тарелке, но, глянув на предложенное меню, уверенно произнесла:

— Просекко и Беллини. — Подошедший официант смерил заказчицу удивленно-оценивающим взглядом. — Беллини — девушке, — добавила сицилийка, нисколько не смутившись ни взятой на себя инициативой по выбору напитков, ни взгляду официанта. Тот сдался и отправился за заказом, — надеюсь, ты любишь персики? — Вопрос, адресованный Магдалене несколько запоздал, его можно было бы даже назвать риторическим, особенно в свете сложившихся обстоятельств, в которых выбор коктейля вряд ли так уж сильно волновал синьориту Буджардини.

Пару минут оперативница молча продолжала рассматривать батальную сцену среди чашек и салфеток. Потом выдохнула, и спокойно сказала:

— Не то, чтобы неприятно... особо нечего. Не всем везет с родственниками. У кого-то их просто нет, а у кого-то... — Карла замолчала, потом тряхнула головой, — мне кажется, Николя повезло. По крайней мере, я бы хотела, чтобы у меня такая сестра, как ты.

 

— Я бы тоже, — машинально пробормотала девушка, — Ну, то есть... Ты... — она вздохнула, подбирая верные слова, ступая по тонкому льду недопроясненных смыслов. — Ты не такая, как те дамы, из того Общества, ну, которые борются за права. Я могу ошибаться, но ты будто бы их уже и так просто взяла себе, никого не спрашивая. Все эти права. И это... разве свобода — не лучший подарок, который человек может преподнести самому себе? 
Принесли вино. Магдалена, увлеченная своей речью, только сейчас обратила внимание на то, что это разное вино. Конечно, даже в этом они слишком разные, и ее честности не хватило бы, чтобы признать сей факт как непреложный и истинный, выбирай она напитки, равенство было бы данью их знакомству, ненужной данью, ведь выбор Карлы наверняка был продиктован тем, что та уже успела узнать о девушке. И всё же, всё же сейчас ей было жаль, что они не равны хотя бы в такой малости.
— У всего есть обратная сторона, — посерьезнела артефактор, — большая семья — это большая ответственость, забота, зависимость. Вот сейчас ты можешь идти куда пожелаешь, а я привязана к моей младшей сестре, которая ждет меня в гостинице и всё ещё мечтает попасть на вечеринку, на которую мне-то уж идти не особенно и охота. А Николя... Не представляешь, сколько раз он оттолкнул меня, пока жил сам по себе. Именно поэтому ведь мы сейчас ничего не знаем.
Она помолчала, раздумывая, продолжить ли и задать ли тот вопрос, который ее отец никогда бы не задал человеку, имеющему хоть какое-то отношение к инквизиции. Но Карла была совсем другая. Не как этот Папа, присылающий бесполезные письма. Она окрыляла воображение Магдалены и дарила ей надежду.
— Ты, кстати, не знаешь, где Надин?

 

— Мне просто нужно было работать, — пожала плечами Карла после долгой паузы, во время которой пыталась понять, о каких таких «правах» говорит Магдалена, — и я работала, наравне с другими... оперативниками.

А до этого — не только с оперативниками. В каком-то смысле Магдалена была права — Карла просто взяла себе необходимые для работы «права», как нечто само собой разумеющееся, без спроса. Сначала обманом. Затем официально. Когда речь идет о реальной, опасной работе, мужчины стараются не допускать к ней женщину вообще, а если уж допустили... вернее, если она сама себя допустила, то «права», уравнивающие её  с коллегами, оказываются у неё автоматически.

— «Права» и «свобода» — вещи несколько разные, — задумчиво сказала сицилийка. Но и последнее ей тоже уже дали, официально, хотя она и не просила.

Коктейль был несколько легче вина, и, к тому же, вкуснее. В теории. Карле почему-то показалось, что персиковый коктейль понравится Магдалене больше, чем крепкое вино, но благими намерениями...

— Надин? — тонкая бровь чуть дёрнулась, пока оперативница старательно копалась в своей памяти, пытаясь припомнить, где и когда могла столкнуться с этим именем. Свидетельница или фигурантка какого-то дела? Вроде бы нет, не было таких. Может быть, Николя упоминал? Тоже нет, по крайней мере, не при ней.

— Не знаю, —  наконец ответила Карла, — даже не знаю, кто это. Кто-то из знакомых Николя?

 

Магдалена попробовала прохладный напиток. Сделала еще глоток, привыкая к респектабельности такого вот «свободного» сидения в столичном кафе. Ее представления о правах и свободах вышли под редакцией сеньоры, устраивавшей дамские приемы по вечерам в роскошной квартире с картинами и модными журналами. И о тонкой грани, проходящей между  необходимостью и капризом, там не было принято рассуждать.

— Хм,  она снова удивленно хмыкнула, — так, значит, ты не знаешь. Почему никто не знает? В этом весь Николя. Надин — его дочь. Наша маленькая крошка, которую мы потеряли. Когда Мари заболела, ее отправили... я думаю, в частный пансион, но вот теперь никаких бумаг в парижской квартире отец не смог найти, и никто толком не знает, куда ее увезли... Папа боится. Говорит, что, может, это как-то связано с... ну, знаешь, — Магдалена привычно и вполне естественно покраснела, преодолевая неловкость такого предположения, перешла на шепот, — может, она родилась с каким-то пороком, ну... там, способностью к тому самому. Но мы не можем узнать о том. 

Она сделала еще глоток. Сладкая прохлада. Как просто сидеть тут, в красивом месте, рассуждать о свободах и стараться не замечать неприятных семейных тайн. Не думать. А лучше — просто сбежать, остаться в Ватикане. Мастерить смешных куколок для детворы благополучных жителей и...

— Как ты думаешь, возможно ли, чтобы мы не узнали об этом?

 

Чёрные глаза сузились, когда оперативница привычно начала раскладывать полученную информацию по полочкам, чтобы найти нити и связи. Пропавший ребёнок? Намечается внезапное дело.

— Я могу отправить запросы от имени инквизиции по всем предполагаемым пансионам, где может находиться Надин. Нужна будет фотография или словесный портрет. Фамилия у неё такая же?

Если Николя отталкивал от себя семью... что ж, это ей знакомо. Фамилию дочери он мог поменять.

— И магия —  не порок. Если ты это имела в виду. Напротив, если Надин — одарённая, то с ней точно всё хорошо. Только список пансионов будет другим.

Карла отпила вина, но не почувствовала вкуса. Мысли её были далеко.

 

Магдалена слушала, раскрыв рот. Запросы, депеши, письма. Книга судеб, в которой записан каждый и любой сочтен. Отчего это имя Врага рода человеческого вдруг всплыло в сознании? Она не знала, но испугалась. И опустила взгляд.

Нет. Это ложный путь. Услышь их разговор сейчас ее отец, пришел бы в ужас. Но Карле хотелось довериться. Хоть и предостерегал старший Буджардини от дружбы с Инквизицией. Но Карла ей казалась ближе, чем ее коллеги по цеху, по мастерской ее собственной семьи. В ней присутствовала подлинность. К которой тянулся ее воспитанный ум и ее открытое сердце.

— Нет, нет… — она неловко покрутила головой. — Не стоит. Да и мне нечего сказать, а Николя вряд ли был любителем фотографический салонов и семейных парадных портретов. Мы не смогли найти в его бумагах ничего, что могло бы подсказать, куда он устроил девочку, после смерти Мари от него вообще не было никаких вестей. Знаешь, как бывает… когда людей разбросало по миру.

Она пожала плечами, давая понять, что обыденность дальних расстояний и обособленного бытия — не такая уж невидаль для прогрессивного XX века.

— Когда Мари умерла, папа сказал, что лучше пока не тревожить Николя. И что если он пожелает, то и сам навестит нас, а если нет, то и Бог с ним. Кто мы, чтобы препятствовать божьему проведению? Только никто не ожидал… ну, всего этого. Она найдется, обязательно, если Господу будет угодно. И Господь убережет ее, ведь так мало нужно его милостей сиротке, что любая будет от щедрот.

Магдалена повертела в руке опустевший бокал. Тонкая хрустальная стенка отбрасывала яркие солнечные блики на поверхность белоснежного стола. Им принесли креветки и пасту, тонко нарезанные, почти прозрачные кровавые волны ветчины. Веточка налитых соком ягод винограда в вазочке. Свежесть и яркие краски. Они располагали к вопросу, к тому, что невольно подумалось, за скудостью услышанного и яркостью эмоционального отклика сложилось в картинку почти реальную. Как она раньше не догадалась?

— Послушай, — быстрый взгляд, снова опущенный на пустой бокал. — Наверно, мне не следовало… Но всё же. Даже если это тайна, о которой, ну, ты знаешь, не принято спрашивать. Но ведь… — Широкая улыбка. Нет, с этой женщиной всё доступно и просто. Магдалена набрала побольше воздуха в легкие. — Прости мою прямолинейность. Но если ты до сегодняшнего дня не слышала о Мари и Надин, если не познакомилась с моим покойным братом в Париже, то… это значит, что вы знали друг друга совсем недавно. И совсем недолго.

Она сделала паузу, настолько многозначительную, настолько и понятную только ей. И продолжила уже уверенней.

— Но для тебя его имя не случайно пролетающая птица по небу. И я, может, лезу не в свое дело, но это лишь от того чувства приязни, которое ты не можешь не внушить любому, кто проведет с тобой больше пяти минут. Скажи, доверься мне, если тебе это нужно… Между вами… что-то возникло, правда? Ну, Николя и ты… Прости, что так говорю, но ты совершенно в его вкусе! И даже немного похожа на Мари. Понимаешь? Если бы он сидел здесь рядом, я уверена, что он бы… его взгляд бы выдал его с головой.

Девушка облегченно рассмеялась и засветилась улыбкой, приглашающей к откровенности. Она была уверена, что всё именно так и было.

 

Оперативница покачала головой. Как бы ни разбросало по миру, как бы ни скрывался Николя, найти можно кого угодно и где угодно, вопрос лишь во вложенном времени и усилиях. Быть может, ещё и в провидении божьем, но на Бога надейся — а и сам не плошай. Спрятаться от мира можно, но только временно, а провидение влияет лишь на сроки, стоит только захотеть и пойти к своей цели. Потому что если искать — то найдешь, рано или поздно. И её, конечно, тоже нашли, пусть и спустя много лет, но нашли же. Можно, конечно, полностью приписать эту заслугу тому самому провидению, или Богу, ведь именно чёрный конверт навёл на её след, но первый факт состоит в том, что до конверта её просто не искали. А второй — она пряталась. Надин вряд ли прячется от семьи, ведь она ребёнок?

— Не думаю, что Николя не хотел бы, чтобы о его дочери позаботилась любящая семья. Если он не хотел, чтобы вы заботились о нём самом, если он хотел быть самостоятельным....— Карла пожала плечами, — мир не такой большой, каким кажется. Я могу найти Надин. И спросить у неё, хочет ли она вернуться в семью, которой не знала. Главное, чтобы её семья этого хотела. Чтобы ты этого хотела.

Сицилийка смотрела прямо в глаза Магдалены. Ровно, уверенно, спокойно, сильно. В какой момент хрупкая нежная девушка получила право приказывать ей?

— Если бы он сидел здесь рядом, я уверена, что он бы… его взгляд бы выдал его с головой.

Долгие, испуганные этикетом размышления и неуверенные слова сами собой вызвали улыбку. Карла выслушала молча, но подавить улыбку не смогла. Даже ради Магдалены.

— Ты права, мы с Николя были знакомы совсем недолго, но в твоем расследовании есть один изъян, — оперативница наклонилась ближе, почти вплотную, чтобы едва слышно прошептать, — когда испытывают чувства, то прошлое и детей не скрывают.

Карла вернулась в нормальное положение и, не отрываясь, уставилась на креветки, пасту, ветчину и виноград. Смотрела на изысканные явства и украшения, но не видела их.

— Николя ничего не сказал мне ни о Мари, ни о Надин, —  сказала она вслух, громче, — быть может, не успел, — она снова пожала плечами, —  но я думаю, всё же, потому, что мы так и не стали ближе. По крайней мере настолько, насколько тебе бы хотелось. Извини.

Женщина схватила со стола недопитый Просекко и осушила бокал одним глотком. Сложный выдался день.

 

— Ведь такова суть мужчины и главы семьи. Разве нет? Захоти он не быть самостоятельным, кто бы позволил ему?  — растерянно пробормотала Магдалена, теряясь. — Впрочем, все мы лишь дети перед лицом Господа. И потому я полагаюсь на его волю и проведение. Да и…

Молодая артефакторша коротко вздохнула. Отец. Он никогда не позволит впутывать в их семейное дело инквизицию. 

Да, она бы хотела. Вот так вот ненароком присвоить в свой близкий круг такую женщину, как Карла. Но никогда бы не призналась в этом. Карле нельзя было отказать ни в проницательности, ни в ошарашивающей прямолинейности. Ошарашивающей и заразительной.

— А тебе?

 

Вопрос застал Карлу врасплох. Шляпа продолжала лежать на коленях, и, задумавшись, Карла бесконтрольно теребила ее, впрочем, бессмертный, теперь уже в прямом смысле, головной убор терпеливо сносил все испытания.

— Хотелось бы мне стать ближе? — Задумчивым голосом повторила она, — не знаю. Я просто выполняла свою работу... сопровождала... кое-кого... кое-куда. Николя тоже... был с нами. А когда я на работе, то думаю о работе, и ни о чём больше. Обычно от этого один только вред.

И о напарниках своих Карла могла думать только как о напарниках. Годами. Даже о своём начальнике она всегда думала только как о начальнике, и ни разу — как о человеке, которому небезразлична её судьба. До этого пресловутого похода — ни разу.

— Быть может, если бы... если бы  у нас было больше времени...

Получить такую девушку, как Магдалена, себе в сестры? Заманчивая идея. Правда родственные связи ничего не значат в деле личной привязанности. Можно обожать человека и делать ради него всё, не будучи связанным с ним ничем, и ни на что не претендуя. И наоборот, самый ближайший родственник может оказаться худшим врагом. Вот и сейчас Карла вполне готова сделать для Магдалены любую работу, и причем отнюдь не такую пустяковую, как поиск птицы.

Взгляд сицилийки по-прежнему бесцельно скользил по столу, пока не наткнулся на опустевшие бокалы.

— Ещё вина?

 

Сопровождала. Да, вот, в чем дело. Тут только встали на свои места недосказанности. Папское письмо колыхнулось забытой кем-то газетой.

— Да, пожалуй. Вина.

Официант принес фрукты и кофе. И еще вина. Она не смотрела на свою собеседницу, только сделала слишком большой глоток.

Наблюдать, как ветерок с моря колышет белую салфетку, крахмальным парусом норовящую отправиться со стола в долгое плавание по немноголюдной площади. Пересечь море и дальше идти одному Богу известным курсом.

Молчать, находя в том больше смыслов и невысказанной и без слов понятной сложной красоты дня, проведенного в священном городе, этой встречи и многослойности самой жизни, которая в свои моменты пронизанности соединяет мир здешний и мир горний, суть прагмы и идеи.   

Магдалена вскинула голову, улыбнулась то ли Карле, то ли облакам. Не сопровождает ли каждого по его мирской юдоли сам Гоподь. Или ангелы его.

— Стало быть, вам пришлось немного побыть кому-то ангелами? Как же, должно быть, повезло ему.

Слова прозвучали легко, унося иные смыслы с ветром в сторону сурового восточного севера. А там, где сидели в кафе две женщины, по-прежнему ласкало мир южное солнце. Артефакторша не говорила больше о своем брате. Но остаток дня от этого, надо сказать, только выиграл. Куда веселей рассказывать о Кастеллабате, постройке новой церкви и конечно, о деле ее отца. Которое было и её делом. Об артефакторном доме семьи Буджардини.

Еще занимательнее было слушать ее собеседницу. И впитывать свободу, которую она ощущала в тех словах. Возможно, ощущала именно так, потому что сама искала. Возможно, не подозревая, с чем только ни приходилось смиряться и что только ни навязывала Карле жизнь. Но разве в том дело?

Солнце уже клонилось к скорому южному закату, когда женщины спохватились, что время поиска пропажи уж наступило.

 

Молчание было встречено с благодарностью. Говорить, когда ты в этом не силён, сложно. К тому же, Карла решила, что сказала что-то лишнее. Но надеялась, что всё же это было именно то, что нужно сейчас. То, для чего они обе оказались здесь, вместе. Вино и молчание способны объединить лучше всяких слов, оперативница знала это лучше многих. Она смотрела на стол, на белоснежные скатерти и салфетки, от благополучия которых хотелось отвернуться. На красивую, задумчивую, серьёзную девушку, которую встретила сегодня, случайно ли.

— Стало быть, вам пришлось немного побыть кому-то ангелами? Как же, должно быть, повезло ему.

Магдалена улыбнулась, а Карла и не знала, как реагировать. Терять кого-то из отряда не просто тяжело — невыносимо. Невыносимо думать о том, что мог что-то изменить, должен был, но не вышло. С сопровождением ангела все шло наперекосяк с самого начала, и это очень сложный, хотя и безумно красивый в устах молодой артефакторши вопрос — стали ли они ангелами для него? Хотя бы ненадолго? Хотелось бы ответить «да», тем более, что в Городе появилось место для них, относительно безопасное. И Николя вложил в это дело сил не меньше других. Так почему остаться пришлось именно ему? Разве это справедливо, Бог?

Задайся Карла этим вопросом год назад, она ответила бы однозначное «нет». Бог и справедливость не живут вместе, хочешь справедливости — бери её в свои руки, сама. Ситуация девочки, оставшейся сиротой при живых родственниках напоминала слишком много, беспокоила её, но возвращаться к этому вопросу прямо сейчас, заставляя Магдалену отвечать на вопросы, ответов на которые она не знает, продолжать мучить её было нельзя. Потом. Она обязательно вернётся к этому делу потом, сама.

А сейчас можно поговорить о родных местах, обменяться теми кусочками Италии, в которых они не были, рассказать о тепле и море, о планах на будущее. Мило и весело провести оставшиеся часы, и почти забыть о том, что свело их вместе сегодня.

— Да, —  Карла даже оглянулась, как будто вспоминая, где находится, —  тебе, наверное, уже пора. Ты обещала сестре. А я пока поищу птицу и потом принесу, как договаривались?

 

О ком бы человек ни говорил, в конечном счете он говорит о себе. Каким человеком был брат Магдалены, вряд ли можно узнать с ее слов. Ведь рассказывала она о том, кто жил в ее памяти, в воспоминаниях из ее детства. В запахах родного дома и свежих чернил на ненаписанном письме. В ее мечтах о поездках в дальние страны и о собственном пути в мире, где так много выборов, и все их следует совершить. Жил ли Николя в тех воспоминаниях? О нет. Николя умер. Верней, отправился к Господу. О чем только и мог мечтать такой  человек, как он, и чему только и могли радоваться его родные. А потому скорбь их была краткой и связана скорей не с грешным чувством утраты (грешным, ибо душа в то самое время ликовала, возносясь к миру горнему), а скорее с окружавшим эту утрату мирским покровом каких-то непонятных тайн и интриг. Так виделось главе семейства, наполняло его душу недостойным христианина высокомерием и чувством оскорбленного достоинства.

Но дочь его не разделяла с ним этих чувств. Она жила свою жизнь, совершала собственный путь. И нить, протянутая и оставленная Николя в этом мире в чужих воспоминаниях и интенциях, словно в артефакторном плетении, переплелась с этим путем, увлекая ее едва уловимым золотистым следом за собой, но не вороша прошлого.

Так что Магдалена и думать забыла о Николя, да даже и о собрании суфражисток, да и мысли о сестре коснулись сознания лишь мельком, когда Карла напомнила ей о том, что кажется, у нее были какие-то обязательства сегодня.

— О господи! — только и пробормотала она, впрочем, легкомысленно не покидая удобного стула. Прикрыла ладонью рот, уставившись на площадь, где людей становилось заметно больше с наступлением вечерней прохлады. План уже давно был нарушен, и это отчего-то придавало дерзости ее мыслям. – А… знаешь, ведь я все равно уже опоздала. Наверно, не будет большой бедой подождать тебя где-нибудь поблизости. А после… Я хотела бы вас познакомить с Аделой. – Она вопросительно поглядела на Карлу. — Она будет рада, я уверена.

Магдалена подсмотренным за столичными жителями небрежным жестом подозвала рукой официанта.

 

Какая-то странная полуулыбка коснулась губ Карлы. Наверное, ей пришёл на ум плюшевый лисёнок, и захотелось сделать что-то такое же неожиданное. Она опустила глаза, на секунду задумавшись о чём-то, но вскоре встрепенулась, когда в поле зрения попала её собственная рука. Кивнув сама себе, она расстегнула кожаный ремешок, прятавшийся под рукавом, и сняла совсем новенькие часы, которые и одевать-то не хотела, устроив настоящий скандал, такого же большого размера, какого была их стоимость.

— Вот, — оперативница протянула Магдалене дорогую безделушку, — Officine Panerai. Совсем новые. Чтобы больше никуда не опаздывала.

На вид совсем мужские, но всё же элегантные, а, главное, лучше любых швейцарских, часы недоверчиво глянули на артефакторшу обманчиво-скромным видом и простым ремешком. Хотя не стоило труда опознать в простой отделке золото, а в имени — основанное во Флоренции предприятие мирового уровня.

Показать контент  

11347952_01.thumb.jpg.f02c95cd86a756c8a8cdccecfb1d260d.jpg

Hide  

Кому-то пришлось очень долго подыскивать для Карлы дорогой подарок, который она не отвергла бы сходу, ввиду его полезности, чтобы он напоминал ей... о том, что осталось на первой родине. И вот теперь эта вещь могла, наконец, сделать её по-настоящему счастливой: найти себе место на руке подруги.

— Да, думаю, если ты посторожишь, искать птицу, будет гораздо легче. И веселей, — подмигнула оперативница Магдалене, — а после... можно и после.

Ну его, этого кардинала. Подождёт ещё, наверняка своих дел по горло. Слишком взрослый дядя, чтобы обижаться на опоздание там, или на часы.

 

Очарование новым. Когда еще не узнала, что там на обратной стороне медали. И отсутствующий пока жизненный опыт не твердит услужливо: «Ты не видишь, не видишь, но обратная сторона – она всегда есть!» Очарование молодости. И влюбленность в то, что видишь перед собой, словно на картине, у которой никогда обратной стороны и нет, ну если не считать ту сторону, на которой оценщик мелом пишет ее стоимость…

Молодая артефакторша была лишена, по счастью, всей этой жизненной непрезентабельной науки, ей хотелось во всем соглашаться и ничему не возражать. Однако на несколько мгновений состояние нереальности этой площади и вневременности этой встречи вступило в противоречие не знания жизни, но знания профессионального.

— О господи.

Протянутая было послушно рука остановилась, глаза вытаращились на дарительницу.  Магдалена в растерянности мучительно выдавила:

— Но ведь… ведь это слишком. Карла, это ведь очень…

Очень дорого. Да, да, такие знания в ее семье было трудно не усвоить, а уж буквы на корпусе и характерный дизайн, всё кричало о том, что принимать такие подарки хорошие девочки не должны. Но вот вопрос, чего стоили эти вчерашние правила сегодня, здесь и сейчас, на этой площади?

Рука неуверенно вновь протянулась и коснулась буковок на корпусе. В глазах блеснули авантюрные искры. Улыбка, с какой только и смотрят на искреннюю красоту, смотрит мастер, знающий не ту цену, начертанную мелком оценщика, но иную, не измеренную никем, только таким же мастером.

— Но если только тебе они не дороги… Нет-нет, не так, — она спохватилась, выискивая нужную струну в своей душе, подбирая ноты нефальшивых слов, — если ты пообещаешь мне, что мы обязательно снова встретимся. И что непременно ты приедешь в Кастеллабате?  

 

— Конечно, — улыбнулась Карла, — конечно приеду. От меня не так просто отделаться. — И подмигнула ещё.

Часы перекочевали в нежные руки юности, способной их оценить. И их прямую цену, и другую, истинную. Сицилийка же во всём видела только последнее, внутреннее. Настоящее. Внешность же — человека, вещи, денежный эквивалент, все это не было для нее таким уж важным. Так, что-то вроде строчки в протоколе описи: вроде и есть, но значит не больше приметы, отличительной черты, помогающей в поиске. Вот и настоящее Магдалены выглядело доброй невинностью, не погрязшей в деньгах и вседозволенности богатейки, а скромной, любящей свою семью. Своего брата, каким бы он ни был, тепло и искренне. Эта искренность и была именно тем, с чем следовало обращаться аккуратно, бережно хранить.

Подошёл официант, и Карла, не глядя, забрала счёт себе. Поднялась, собираясь в сторону известных всему миру садов.

— Ты тоже приезжай к нам, на Сицилию. С сестрой... да со всей семьёй. Всем место найдётся. У нас море... —  Карла мечтательно закатила глаза. С некоторых пор разговоры о море перестали вызывать у неё ассоциации с чем-то тёмным, тяжёлым, душащим. — Все дети любят купаться в море.

Подумала немного. А, была не была.

— С мужем познакомлю. И с дочерью.

 

Магдалена хихикнула. Вряд ли она расскажет отцу об этом знакомстве, пока Карла не явится сама в их дом. Ведь одно дело — слова о ком-то из Инквизиции, и совсем другое — сама эта невозможная Карла, которая совершенно точно не может не понравиться всем ее родным. Но конечно, она теперь будет мечтать о Сицилии почти как о Париже… По лицу промелькнула тень легкого Недоумения? Удивления?

Ее героиня, женщина, на которую она хотела бы так быть похожей, белые ангельские крылья, дарящие парение… она не должна быть замужем!  Но ведь, с другой стороны, до этой встречи представления Магдалены об эмансипе вообще страдали несовершенствами, и на фоне Карлы те несовершенства были очевидны даже такому неопытному глазу, каким обладала молодая артефакторша…

Секунды внутренней борьбы с очередным когнитивным диссонансом завершились растерянным смешком и пожатием плеч. Конечно, Карла не должна была оказаться предсказуемой хоть в чем-то. Она ведь необыкновенная.

— Ух ты, — легко согласилась сеньорита. — Ого. Хм. Это… было бы замечательно. А я никогда не выйду замуж…

И, не дожидаясь вопросов, пояснила, преподнося в очередной раз за собственные чаяния расхожую модную тенденцию мира эмансипированных христианок:

— Ведь я собираюсь служить Господу.

 

Не подозревая, что оказалась на некоем пьедестале, Карла чуть дёрнула бровью, и даже открыла было рот, чтобы сказать что-то вроде «служить Господу можно по-разному», но всё же промолчала. Пока. Бог даст, к этому вопросу они ещё вернутся.

 

***

Когда они добрались до садов, те уже сиротливо пустовали. Не было ни сутан, ни шляп, ни приличествующих публике светлых по итальянской погоде одежд светских посетителей. Но были гвардейцы. Те на удивление не проявили ни малейшего интереса к возвращению в поле зрения скандальной барышни и даже не удосужились поглядеть на нее, продолжая изучать легкие перистые облачка на вечернем небе.

Вероятно, из гвардейцев Ватикана выходили бы неплохие художники, пожелай они на пенсии вложить свой опыт созерцаний в хорошие бумагу и краски.

— Я буду делать вид, что прогуливаюсь? Или мне с ними заговорить? — кандидатка в послушницы какой-нибудь жизнерадостной обители с оливковым садом планировала невинно пофлиртовать с будущим акварелистом ради общего дела.  

 

С сопровождением в лице юной артефакторши нужные кусты за высоким забором нашлись быстро, не смотря на сгущающиеся сумерки. В памяти услужливо всплыли юные годы будущей оперативницы, когда её работа частенько заключалась как-раз в ночном проникновении в чужие дома, в том числе и за дорогими заборами. Cosa Nostra — демократичная организация, не признающая чужого социального статуса, а только реальные заслуги.

— Я буду делать вид, что прогуливаюсь? Или мне с ними заговорить?

Шляпа была сдвинута на затылок, пока Карла просчитывала маршрут и время появления ближайшего гвардейца в пределах сумеречной видимости.

— Пока не надо. Привлекать к себе внимание. Но, — в задумчивости шляпа была сдвинута на лоб, а затем возвращена на затылок, — если поиски затянутся, вооон тот может подойти слишком близко, — кивок в нужную сторону указал на избранника в художественно-полосатом костюме и не менее художественной шляпе, — и тогда да. Придётся проявить чудеса артистизма. Ты ведь умеешь говорить увлекательно?

Вопрос-утверждение ещё висел в воздухе, когда замужняя дама отнюдь не девичьих легкомысленных лет бесшумно нырнула в дорогие ухоженные кусты, за счет привычного темного костюма растворившись в них и сумерках. Как отыскать тёмную птицу в тёмных кустах? Вопрос на миллион.

 

Пока замужняя дама шарила по кустам, метившая в невесты христовы юная суфражистка решительно огляделась и невольно просияла. Ее распирало от желания похвастаться хоть кому-то тем, как ловко они проведут этих увальней-гвардейцев...

Она улыбалась им, словно самым приятным людям в мире, невольно создавая ложное впечатление, что на них отдыхает ее взгляд. И разумеется, добилась обратного эффекта: один из охранников, тот, с которым девушка пререкалась утром, направился к ней, чтобы... ну, чтобы узнать, всё ли у синьориты в порядке. Ну и в общем, проверить. Да. Обстановку. Следить за порядком неподалеку от лучезарно улыбающейся ему юной особы.

— Могу я помочь, синьора? — Поинтересовался он, приблизившись на расстояние нескольких шагов.

— А... нет, нет, вряд ли, — известила стража порядка веселая синьорита.

Гвардеец, однако, не удовлетворился ответом и напомнил:

— Вы получили то, ради чего прибыли?

Магдалена всегда была одной из множества Буджардини. И привыкла к тому, что как правило ее персоне не придают чересчур много внимания. Тем неожиданней явилось для нее то, что этот незнакомый, как она желала думать, простофиля запомнил ее утренний номер с эпатажным заламыванием рук и трагическим отчаянием в голосе. Она покраснела и отвела взор:

— Ах, нет, нет... то есть да. Да. Я получила. 

— Уверены?

— Да, да, благодарю вас за э... за... ну, в общем, благодарю.

По сути неплохой парень смерил странную девицу взглядом, не нашел повода и дальше донимать ее вопросами и лишь пожелал:

— Храни вас Господь, синьора.

— И вас, — последняя реплика прозвучала как-то пристыженно. И вовсе не самоуверенно, как пристало бы истинной эмансипе.

Дождавшись, когда вежливый гвардеец удалится, дева развернулась на каблучках и неспешно профланировала в противоположную сторону, отводя внимание охраны от темных зарослей кустарника у стены. 

Там, в самой чаще переплетений тонких веток, словно в гнезде, над головой — так, что рукой не достать, между листками и молодыми побегами намертво застряла обездвиженная защитным барьером марионетка. 

 

Поиски тёмной птицы в тёмных кустах затягивались. Шарить приходилось преимущественно наощупь, осторожно, чтобы не шуметь, и не порезаться о ветки или траву. Не шуметь — важнее. Разобрав звук голосов, оперативница замерла, полностью сливаясь с тенью и обращаясь в слух. Скорее всего к лучшему, что юная суфражистка не увидела, как дама в кустах возвела очи горе, прослушав всю беседу своей complice3 с ничего не подозревающим ватиканским служивым до конца. Эта искренняя несдержанность подкустовой дамы неожиданно возымела положительный эффект: прямо над головой Карлы, среди переплетённых ветвей совершенно идеального, за счет отнюдь не одного лишь божьего труда, тиса, что-то блеснуло.

Терпеливо дождавшись, пока гвардеец вернётся на свой пост, расхитительница ватиканских садов вытянулась во весь свой немаленький рост и аккуратно сняла с ветвей причину всех сегодняшних неурядиц. Урядиц, впрочем, тоже. В любом случае, птица, застрявшая в ветвях тиса, все это время тихо и спокойно просто ждала, когда за ней придут.

 

Проведение ли Господне ведет нас в Ватиканские кусты под идеальными тисами, или промысел чьего-то иного разума? Возможно ли предполагать что-либо еще, кроме промысла Божьего, в мире, где существование демонов суть доказанный факт? Отчего весь мир с того момента, как узнал о демоническом присутствии, не пал на колени и не взмолился Господу о спасении своей души? Ради чего далее притворяться, что пребывание на грешной земле не есть лишь приготовление к иному и совсем даже не земному бытию? Сути и квинтессенции учения всех заветов?

И всё же человечество избрало земную юдоль. И все же сомнения одолевают смертных, а противостояние демонам, именно оно, делает порой жизнь осмысленной.

Не чудо ли и не самое ли то верное подтверждение богоизбранности человека — его свобода выбора?

Так что и тут было вольно выбирать, что явилось причиной, а что следствием небольшого события, произошедшего там же, в кустах под тисом, сродни чуду, укрытому от нескромных глаз сомневающихся.

Птица была неподвижна. Изящные крылышки только внешне могли показаться хрупкими. На деле прочный сплав, укрепленный нитями плетения, не дал бы повредить их не только неосторожным движением, но и падением или даже тяжелым грузом, случись марионетке оказаться под колесами авто на проезжей дороге. Всё в игрушке было сработано на славу.

Ее хозяин не любил свое ремесло, но был в нем искусен. И, хотя давно покинул большую семью и семейный бизнес, всё же в работе своей традиции соблюдал.

И надо было так случиться, что одна из старинных традиций была невольно обнаружена Карлой. Когда она схватила марионетку, место, куда надавил невольно ее большой палец, вдруг подалось. Но нет, это была не поломка. Скорее, при внимательном рассмотрении в тех же кустах злополучной птицы, Карла случайно активировала механизм, открывающего небольшой тайник в корпусе устройства.

Обычная для таких игрушек вещь. Известная в узких кругах профессионального цеха.

На ладонь оперативницы Инквизиции выпал клочок бумаги, свернутый в трубочку. А если бы она заглянула вглубь открывшегося маленького тайничка, то обнаружила бы там серебряную пластину, на которой наскоро был выгравирован адрес:

Ру Габриэль, 24. Мадам Шико. Пурвиль-сюр-Мер.

С этими находками Карла была вольна поступить как пожелает, или как сочтет правильней, а может, праведней. Ведь выбор может оказаться непростым. А клад принадлежит нашедшему.

 

В темноте многого не рассмотришь. Но, даже если бы в кустах было светло, как днём... хотя при такой концентрации ветвей засомневаешься, что тут вообще когда-либо бывает светло... Но, даже если бы сейчас в кустах было светло, как днём, или Карла бы могла носить освещение с собой, как брат и сестра, которых ей и создателю обманчиво-хрупкой птицы пришлось однажды сопровождать, то и тогда бы она не стала читать чужую записку или копаться во внутренних частях сложного и красивого механизма. Сломает ещё, не дай Бог.

Она же не оперативник сейчас, который расследует дело, где птица — главная улика. Она всего лишь возвращает её владелице. Которая стоит совсем недалеко, нетерпеливо оглядываясь и переминаясь с ножки на ножку, всем своим одиноким видом и стройной фигурой привлекая внимание окрестных гвардейцев и редких вечерних прохожих. Посему, о промысле Божьем сейчас, в этот момент, Карла даже не подумала. Только о том, что, кажется, куда-то нажала. А потому, не мудрствуя лукаво, подкустовая дама выбралась, наконец, на приличную поверхность садовой дорожки и простодушно протянула находку владелице:

— Смотри, тут что-то есть...

 

Владелица, и правда переминавшаяся всё это время и не знавшая, куда деть руки, подол юбки, взгляд, чтобы не выглядеть слишком уж подозрительно, повторяющая себе бесконечно «Не сутулься», вдруг позабыла обо всех своих неловкостях, уставившись на то, что ей предъявила товарка по незаконным обшариваниям папских кустов.

— Ой.

Она дважды прочитала адрес. Внимательный и чем-то удивленный взгляд — как-то по-новому изучал лицо Карлы.

— Э… это ведь в Нормандии?

Вопрос скорее надо было задать самой себе. Карла ведь была не в курсе.

— Мари из Нормандии, — пробормотала девушка, отвечая себе таким образом на вопрос. — А что если…

Она коснулась своих приоткрытых губ пальчиками, не давая слететь с них словам, которые могли бы оказаться слишком поспешными. Прошептала:

— Надо сказать отцу.

Но что-то еще ввело ее в явное замешательство. Она и сама была мастером и знала, как устроены такие тайники. Просто так его не вскроешь.

— Послушай, Карла, — как тебе удалось… Я имею в виду, что ты сделала, чтобы это тут открылось?

Что может быть милее и невинней, чем две молодых женщины, склонившие головы над небольшой игрушкой посреди ватиканских садов? Охранникам оставалось только любоваться сложившейся пасторалью и подумывать о том, чтобы как-нибудь все же скопить деньжат и покончить со своим холостым житьем в пользу семейных радостей и женского тепла.

 

— Дело о поиске Надин возобновлено по вновь открывшимся обстоятельствам? — обрадовалась оперативница. — Отлично.

В темноте света откровенно не хватало, поэтому пришлось показывать место на ощупь:

— Не знаю... птица была на ветке... —  Карла подняла птицу над своей головой, повторяя только что совершённое случайно. То есть проводя следственный эксперимент. — Я её просто взяла, вот так... и вот тут под большим пальцем продавилось...

Как это всё выглядит со стороны, и что приходит в головы смотрящим на них гвардейцам Ватикана, она, конечно же, не задумывалась.

 

Просто.

— Да, просто. — Запрокинув голову и прищурившись, разглядывая углубление, Магдалена улыбнулась. — Только просто так в такой игрушке не могло само собой открыться то, что Николя сам бы не хотел открывать.

Она облизнула губы, поежилась и огляделась. То, зачем они прибыли в Рим, оказалось вовсе не той целью, с какой ее привело проведение, с какой дивный ангел махнул ей небесным крылом и явил послание руками чистосердечной Карлы.

— Кто-то должен был пожелать, чтобы птица открыла свою тайну тебе, Карла, — тихо произнесла Магдалена. Кажется, ее не так изумлял тайник в марионетке, сколько тайна женщины, внезапно проявившаяся. Возможно, тайна, которой так и суждено будет остаться неразгаданной. Но все ли тайны должны непременно быть разгаданы? — А значит. Знаешь, думаю, эта птица выбрала тебя. Можно…

Она замялась, зная, что Карла наверняка начнет отнекиваться, но так было должно поступить. Ведь это почти что промысел Божий. А может, таковым он и являлся.

— Позволь подарить тебе ее. На память. — Магдалена непринужденно взмахнула рукой, — Твоя дочка подрастет и, может, будет рада такой игрушке, не правда ли? Как ее зовут?

 

Тонкости устройства артефактных тайников для оперативницы оказались в новинку. Вскинув чёрную бровь, она задумчиво крутила в руках на вид безобидную ласточку, оказавшуюся куда сложней и многогранней, чем этого можно было ожидать. Нет, с подобными вещами ей раньше работать не доводилось. Под внешним видом пернатой игрушки скрывалось сразу несколько предназначений, и вовсе не факт, что к этому моменту все они обнаружены. Внимательно осмотрев железную птицу со всех сторон, Карла даже аккуратно потыкала пальцами в разные места, словно проверяя, всё ли птица показала из того, на что была способна. Но ничего больше не происходило.

— Ты уверена? Что она сработала из-за меня? — Голос оперативницы, полный сомнений, не столько спрашивал, сколько пытался утверждать: — Если Николя хотел раскрыть кому-то местонахождение своей дочери... А он наверняка хотел бы, чтобы кто-то о ней позаботился, в связи со всеми... теми... обстоятельствами... Но... даже если бы он подумал об этом только тогда...

Карла покачала головой и добавила чуть более уверенно:

— Я была бы последней, к кому бы он обратился.

Она продолжала рассматривать птицу, когда услышала предложение забрать её себе навсегда.

— Франческа? Да, ей бы понравилось... только она не артефактор. Нет у нас артефакторов... — Карла растерянно переступила с ноги на ногу, тоже подумав о промысле Божьем. Ведь биологическая мать Франчески была артефактором... тем самым, застреленным Беатрис в бою на том свете. Божественная ирония заключалась в том, что свою дочь той приходилось тщательно прятать от подельников, ведь девочка оказалась одарена святой магией... Чтобы с ней сделали, если бы её мать оплошала в своём умении прятать? Страшно представить. А что было бы, если бы Карла не нашла на её теле ту табличку с адресом в Сиракузах? Похоже, Господь наделил её даром отыскивать адреса спрятанных девочек. Хмм...

— Франческе бы понравилась ласточка... — повторила сицилийка, — но тогда она станет просто игрушкой, и не сможет летать... — Карла нахмурилась, слабо представляя себе принцип работы марионетки. — Вроде только артефактор может ею управлять?

 

Магдалена добродушно улыбнулась, услышав имя девочки, которая может стать счастливой обладательницей красивой игрушки.

— Истинные крылья увидит не каждый. Это не обязательно должно было быть желанием Николя, чтобы ты нашла ее. Он мог желать, чтобы птица была... счастлива. Или попала в руки чистосердечного человека...

Она лукаво покосилась на стражей сада, словно намеревалась поделиться с Карлой большой профессиональной тайной. Шагнула совсем близко, понизив голос, поведала:

— Спроси любого артефактора, и он не признается... Но мы все чуточку верим в то, что у марионеток есть душа. Иначе бы... — она тихонько рассмеялась, — иначе бы откуда было взять вдохновения, чтобы оживить это творение нитями Плетения? Чтобы помыслить ласточку, нужно в нее поверить. 

Она отступила и пожала плечами:

— А если не позволить ей лететь куда вздумается, она останется механической игрушкой. Просто эта игрушка будет способна кружить над кустами и иногда падать вниз.

Снова улыбка, уже уверенная и просящая:

— Позволь ей отправиться в путь с тобой. Может, это не желание Николя, а ее? Или, если угодно, проведение?

 

Ненадолго повисла тишина. Оперативница снова переступила с ноги на ногу, явно задумавшись о чём-то. Только продолжала поглаживать птицу в руках. Надин теперь не останется сироткой. Провидение. Промысел. Да, пожалуй.

— Rondini celesti... — прошептала она, глядя перед собой, но явно ничего не видя. Потом подняла ласточку повыше, любуясь отблеском ночных ватиканских фонарей на металлических перьях, и широко улыбнулась. Так, наверное, как не улыбалась никому и никогда. Игрушка, казалось, вдруг стала значить так много, как простая игрушка значить не могла. Карла тряхнула головой, словно приходя в себя, и воскликнула:

— Спасибо тебе! — воскликнула... и... обняла Магдалену. Эта высокая, хмурая и грубая женщина, крепко обняла молодую, добрую и невинную девушку, с которой была знакома несколько часов. Но кажется, целая жизнь прошла за это время.  — Спасибо! — повторила она совсем тихо.

Трудно понять, за что именно Карла благодарила сестру Николя. И её ли одну? Его, наверняка, тоже. Ведь это его ласточка открыла свою тайну. Натолкнула на мысль. Не первый раз Господь пыталась дать ей подсказку, и кажется, достучался, наконец. Теперь она знает, для чего всё это было нужно. Так, так, так... деньги на первое время она займёт у дяди... отказать он не сможет, да и наверняка не захочет. Богоугодное же дело. Ну вот, не зря приехала, не просто так, по делу, получается. Дальше... оформить разрешение... документы... бюрократия... и тут его имя поможет. Оно, конечно, и её тоже, но... Что ещё? Подобрать здание, а лучше построить... Прошерстить дела и улицы, найти брошенок, нанять нянечек, договориться с uomini d'onore4, чтобы не трогали... сколько дел, сколько дел! Похоже, придётся просить отставку... впрочем, муж только рад будет. И Франческа тоже...

Стоило, конечно, объяснить Магдалене причину изъявления столь бурных эмоций, из-за чего Карла сейчас выглядит так глупо, но о том, как она выглядит со стороны, сицилийка, конечно же, не думала. Её мысли были заняты идеей "Rondini celesti5". Приют для девочек — то, чего так не хватало в Катании. И ей тоже.

В темноте ватиканских садов таились две женские фигурки. Которые столкнулись случайно и поговорили недолго. Случайно ли? Ведь так много им удалось узнать, понять и найти для себя.

____________

1) Boh! Che grandioso! — Ну офигеть!
2) Dio lavora in modi misteriosi — Пути Господни неисповедимы
3) Complice — подельница
4) uomini d'onore — "люди чести" (мафия)
5) Rondini celesti — небесные ласточки

Hide  

Marikonna&Meshulik

 

 

Hide  

Marikonna & Meshulik & Nevrar & Stormcrow

 

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

Эпилог Мортимера и Беатрис

часть 1

Первое августа 1924 года, Лондон, Шелтон-стрит, дом 9, квартира 5

 

Занудный, моросящий дождь как зарядил с самого утра, так и не собирался останавливаться даже в поздних, лиловых сумерках, не давая о себе забыть неумолчным шелестом капель по оконному стеклу гостиной и кухни. Впрочем, сидящей в кресле и рассматривавшей фотографии Беатрис было не до него. Судя по легкой морщинке на лбу и сдвинувшимся к переносице летящим изгибам бровей, девушка  собиралась принять важное решение, однако же никак не могла прийти к одному варианту. В конечном итоге, вздохнув, она решила посоветоваться с Мортимером и прошла в кабинет, где он, как и почти всегда в это время, работал с бумагами и изучал тексты.

- Милый, можно тебя отвлечь на пару минут? - спросила Беатрис, лицо ее украсила любящая улыбка. Они с кузеном жили в этой квартире, ранее бывшей жилищем четы Блэков, уже почти год и, наверное, обладали практически всеми атрибутами, присущими семейной паре, кроме одного единственного - к помолвочному кольцу на руке Беатрис все еще не добавилось еще одно, золотым солидным блеском сообщающее любому, у кого есть глаза, что она замужем. Но момент этот уже близился.

Апартаменты, которые должны были достаться новобрачным только после заключения брака, но вопреки приличиям и во имя практичности, перешедшие в их владение сразу после помолвки, стоили того, чтобы взглянуть на них.

Четырехэтажный дом в стиле модерн на Ковент-Гарден приютил в своих отнюдь не дешевых стенах популярных артистов и никому неизвестных писателей, эксцентричных богачей и даже одного обнищавшего герцога. По соседству располагался театр, несколько кофеен, цветочный рынок, и даже, кажется, бордель.

Год назад в этом замечательном доме поселился молодой инквизитор и его будущая супруга. Коли родители Беа не были против, так почему нет? Квартира, доставшаяся мистеру Блэку в наследство от отца, состояла из трех комнат, просторной прихожей и отдельной кухни. 

Показать контент

victorian_style_interior_5.jpg.a6abf425e2da259b048751e677bd1972.jpg.de806c4645884d1dfdc86326c73b3a80.jpg

Hide

 

Огромные окна в пол выходили на тихий сквер, неподалеку от Лонг Акр, викторианская мебель выглядела почти антикварной. И по не слишком скромному мнению мистер Смита, за такое жилье и в таком районе вполне могли отравить какую-нибудь слишком долгоживущую старушку. 

Тесть благосклонно оставил им не только обстановку, но и некоторое количество книг, с которыми Мортимер ознакомился, увы, не так быстро, как собирался.

Кабинет, который всего полгода назад был спальней, разумеется, доверху был забит книгами. За столом из темного дерева сидел, так и не раздевшись, а только распустив галстук, хмурый, как этот день, инквизитор и сосредоточенно покусывал карандаш. Глаза его были все такими же синими, а черты лица - правильными. На руках были все те же неизменные перчатки. 

И только если подойти поближе и присмотреться очень хорошо, можно было увидеть густую проседь, хорошо замаскированную в светлых волосах: она поселилась тут тоже примерно с полгода. Осень прошлого года оставила по себе весьма неприятную память, так что, поправив здоровье на побережье Средиземного моря, мистер Смит затеял в доме перестановку, чтобы ему не приходилось, засыпая, всякий раз припоминать душный жар, влажные полотенца на лбу, и чудовищный бред, преследовавший его несколько суток, и отступивший лишь тогда, когда спала, наконец, температура.

В исчерканной непонятными символами тетради, очевидно, было на что посмотреть.

"Ну вот же, смотрите. Он отводит глаза. Лжет, видите? Господи, да вы же начисто лишены чутья! Неужели не замечаете?"

Новый наставник имел неприлично высокий ранг, несдержанный язык и познания в психологии. Это была острая на язык, требовательная дама, в возрасте, близком к тому, когда сам собою приобретается от мужчин безотказный иммунитет.

Не то чтобы Мортимер не мог потягаться с ней в игре "обмани - разоблачи", но в остальном.. он страдал. Ибо действительно был лишен даже намека на проницательность самой природой.

"У вас очень острый ум, мистер Смит, но, кажется, он не вмещает некоторые простые вещи."

Мортимер вздохнул и раздраженно отбросил карандаш на стол. Та наука, которую ему преподавали последние пару месяцев, совершенно не давалась. И он понятия не имел, как подступиться к ней.

Он поднял глаза и не сразу, но отозвался. 
- Что? Да.. да, конечно. - вернувшись, наконец, домой не только телом, но и разумом, Мортимер взглянул на кузину вопрошающе. - Все в порядке, дорогая? 

 

 

Наставник с неприлично высоким рангом достался не только Мортимеру, Беатрис тоже не обделили вниманием и тяжелыми, на износ, задачами, чтобы в кратчайшие сроки подготовить из нее специалиста, соответствующего набранному ею уровню сил. И это не говоря о характерном холодке, что проскальзывал в голосах коллег, многим из которых не понравилась "выскочка", поднявшаяся с седьмого до шестого ранга едва ли за год и которую, похоже, целенаправленно готовили к повышению до пятого ранга, в обход всех норм, традиций и неписаных правил. На этом фоне бытовые заботы порой казались той самой соломинкой, что переломит хребет верблюду, ведь Мортимер практически не шутил, когда говорил, какой обширный гардероб будет ему требоваться постоянно и в полной готовности. Впрочем, Беатрис не роптала, с упрямством вгрызаясь в ту науку, что ей преподавали и лишь иногда удивляясь, откуда в ней находится столько сил, чтобы, возвращаясь домой, приготовить что-нибудь вкусное Мортимеру и подготовить все, что ему потребуется утром. А ведь были еще и ночи, жаркие и страстные, оставляющие после себя хоть и приятную, но тоже усталость.

Сейчас же, когда до выбранной даты осталось меньше месяца, оставалось только радоваться, что большую часть забот по организации свадьбы взяли на себя ее родители. Но некоторые решения все равно оставались за Беатрис.

- Мне нужен твой совет, - подошла Беатрис поближе к любимому и ласково коснулась его волос ладонью, глядя на него сверху вниз. По ее мнению, седина Мортимеру шла, делала его еще красивее. - Это насчет церкви, где мы будем венчаться. Никак не могу выбрать из двух.

Будущему мужу были предъявлены две фотокарточки.

 

Церковь Святого Мартина в полях

643170626_792px-St_Mary_le_Strand_Church_from_balcony_London_UK_-_Diliff_aaaa.thumb.jpg.72ab95014df340438697998dfef54e6b.jpg.7b1ba50e234b415698a7ac4507b0da43.jpg

Hide

 

Церковь Святой Марии на Стрэнде

cerkov-svyatogo-martina-24.jpg.3703b0a666587e5ba1db73c4c0d54fbc.jpg.d3750ca204adfc2e53a6e1ff53e331c2.jpg

Hide

- Церковь Святого Мартина является местом посещения королевской семьи и многих аристократов, организовать охрану и сопровождение будет проще, - пояснила Беатрис. Требовалась охрана, разумеется, не им самим, а Мелиссе, к безопасности которой кроаты относились сверхответственно. - А вторая, церковь Святой Марии, мне просто нравится, она небольшая и уютная. Какую выберем?

 

 

Несколько секунд он смотрел на Беа непонимающе, но потом, наконец, ему удалось изгнать из памяти на время это вечное недовольство престарелой леди, которое сопровождало его шесть дней в неделю с утра и до вечера.

Церковь? Ах, да. Церковь.

Мортимер разложил снимки на столе и прилежно взглянул сначала на один, потом на другой. Особой разницы между ними он не видел. Церковь, как церковь. Правда, первая была еще и весьма престижным местом. Что вполне сочеталось с тем районом, в котором они жили, и с их соседями, и с ними самими, ведь он тоже был, в какой-то мере, аристократ, не так ли?

Боковая ветвь, сплетенная из ростков от трех из семидесяти двух домов великих демонов. А значит, и его род, в каком-то смысле, восходил к сатане. Да, такой родословной не похвастаешь на светском рауте. 

"Дамы и господа, приятно познакомиться, я - потомок дьявола в семьдесят втором поколении. Ха-ха."

Подушечками пальцев, освобожденных от перчаток, он провел по гладкой бумаге, вспоминая балкон с перилами из темного дерева. Там еще была портьера. Тяжелая, пыльная. И запуганный инсигнией служка, обещавший молчать. Мортимер нашел, что сказать, дабы клир не беспокоил странного гостя, решившего по служебному делу спрятаться за шторой, как последний трус, и просидеть за ней несколько часов неподвижно, пока не началось венчание, не его собственное, но имевшее до него самое прямое касательство, как ни крути.

Мортимер, как правило, знал, что следует сказать и сделать. Знал, чего хочет, и как этого достичь. 

Только вот отослав чертово письмо с отказом на душевное приглашение, и не поддавшись на уговоры Беа, он, в последний момент все же.. пошел туда. Хотел увидеть ее в белом платье. Дочь сатаны и сестру одного круглого идиота. 

Стоило только торжественному "Аллилуйя" взмыть к сводам, он сбежал прочь, пока гости не вздумали подняться со своих мест. Выскользнул черным ходом. Вор. И придурок.

Как он ругал себя, за то, что пошел. И за то, что не принял приглашение. И за то, что все так чертовски глупо вышло, но.. что уж теперь-то? Морин нанесла ему такую обиду, которую он не мог стерпеть.

Даже от нее

Мистер Смит вздохнул, поднимаясь на ноги и принимаясь стаскивать с себя жилет и рубашку, которые, судя не разводам на воротничке, грозили прибавить кузине еще работы по дому. Снова. Капельки дождя все барабанили по стеклу, а он должен был дать совет: сделать так, как будет правильнее и практичнее, или так, как хочется.

Ну и что человек, поступающий со своими собственными желаниями, как он, мог посоветовать в такой ситуации?!

-  Наверное, надо сделать так, чтобы было проще с охраной. Так мама будет в безопасности, или.. - взвешенный разумный подход вдруг осточертел. - .. сделай так, как тебе хочется. Хотя, конечно, церковь, которую посещают члены королевской семьи, это..

Мортимеру сделалось тошно от самого себя. И от тех слов, что он произнес, и почему произнес, хотелось вымыть рот с мылом.
- Черт знает что. - пробормотал он сквозь зубы, массируя пальцами переносицу и прикрыв глаза. 

 

Изящные женские ладони легли Мортимеру на плечи, а спину обволокло живым теплом человеческого тела, Беатрис, как и всегда, не замедлила проявить заботу тем способом, который считала наилучшим - обняла любимого покрепче.

- Что случилось, родной? Расскажешь? - в голосе Беатрис отчетливо слышалось беспокойство, она хотела просто посоветоваться с Мортимером, а не вызвать в нем, ни с того, ни с сего, смятение. Тем не менее, как бы сильно ей не хотелось что-то узнать, она всегда оставляла за кузеном право говорить ей что-то или нет.

 

Коснулась, прижалась, обняла. 

Она всегда утешала его, когда он был расстроен. Если только сама не была расстроена еще больше, разумеется. 
- Эта старая ведьма на работе совершенно меня не ценит. - немедленно пожаловался мистер Смит, отнимая руку от своего лица, накрывая женскую ладонь на своей груди и чему-то туманно с горчинкой улыбаясь. - Но когда я думаю о том, что настоятеля любой из этих церквей хватил бы удар, узнай он, кого будет венчать, мне становится несколько легче. 

 

 

- Уверена, она просто не подает виду, чтобы ты не загордился раньше времени, - девичье дыхание взъерошило волосы на мужском затылке, когда Беатрис игриво дунула на них. - Мне кажется, мой наставник проделывает тот же трюк периодически, чтобы похвала казалась значимой.

Ремарка о настоятеле и коварном знании заставила Беатрис издать короткий смешок.

- Да уж, хорошо, что в церкви будет как минимум три экзорциста, способных вернуть настоятеля практически с того света. А то мало ли. Знаешь, кажется, я решила. Пусть все будет в церкви Святого Мартина. Боже, да я бы, наверное, даже в чистом поле обвенчалась, лишь бы с тобой, родной.

Многострадальному мужскому затылку достался поцелуй, а потом Беатрис все-таки с некоторой неохотой отстранилась, непринужденно потянув рубашку с плеч Мортимера.

- Замочу ее на ночь, чтобы пятен не осталось. Ужин будет готов через полчаса, не засиживайся, а то останешься без сладкого, - шутливо погрозила она ему пальцем, многообещающе усмехаясь.

 

 

Мортимер позволил рубашке соскользнуть с рук, осторожно размял больное плечо. 
- Нет, в чистом поле - не годится. Слишком уж.. вызывающе. - хмыкнул мистер Смит, провожая десерт взглядом.

Занятно, что в итоге Беатрис выбрала то место, которое нравилось ей меньше. 

- Должны же мы хоть немного соблюдать приличия? 

Впрочем, с теми соседями, что были у них в этом доме, поймать косой взгляд какой-нибудь чопорной старой леди было довольно сложно. 

- Я буду вовремя. Не волнуйся.

Он подошел к окну и бездумно уставился на серую пелену дожны. В стекле отражался мутный силуэт его гармоничной фигуры, с темном пятном на плече. Мортимер осторожно ощупал стигму и вздохнул.

Может быть, в чистом поле и правда было бы лучше?

 

***

Время, кажется, все убыстряло и убыстряло свой бег с каждым новым днем, на который дата свадьбы становилась ближе. И, точно также, рос и ширился неудержимым цунами вал самых разнообразных дел и приготовлений, так и норовя погрести Беатрис под собой. Даже и не верилось, что через пару дней все закончится. Хотя, нет, не закончится. Начнется. Но все равно, обещанная на работе неделя отпуска казалась чем-то невероятно далеким и эфемерным прямо сейчас.

Заслышав электрическую трель дверного звонка, Беатрис отложила в сторону картонку с нарисованной на ней загадочной схемой, на которой она делала пометки карандашом и пошла встречать вернувшегося с работы Мортимера.

Поцеловав Мортимера, Беатрис упорхнула обратно в гостиную, накрывать на стол. И, вскоре уже привычно наблюдала, как он расправляется с ужином.

- Не знаю, куда посадить наших наставников, - проговорила она, задумчиво разглядывая схему, оказавшуюся планом рассаживания гостей в арендованном ресторане. - Места рядом с нами заняты, но и далеко их сажать тоже не слишком хорошо.

 

 

День как-то с самого начала не задался.

На элегантном коверкотовом пальто Мортимера, которое нынче носили многие состоятельные джентльмены, виднелась подсохшая грязь. Еще утром какой-то мерзавец, не сбрасывая хода, въехал в огромную лужу, и следы этого безобразного поведения остались на одежде молодого инквизитора, который постарался запомнить своего обидчика, но к вящему раздражению, мало что мог предъявить при вероятном опознании.

Пожилая леди, не имевшая ровным счетом никакой склонности к педагогике и не считавшая нужным жалеть самолюбие своего подопечного, была сегодня особенно не в духе.

Стигмы разболелись к обеду просто адски, так что мистер Смит даже вынужден был выпросить дополнительный перерыв, чтобы переменить рубашку на чистую, запас он всегда держал под рукой. Перерыв был выдан с выражением легкого снисхождения в изгибе старчески сморщенных губ и теперь мистер Смит чувствовал себя униженным сильнее, чем обычно.

Испачканное пальто бесформенной грудой повисло в прихожей. За стол кузен сел, не переодеваясь, что, вообще-то, было на него не похоже. И молча взялся за еду.

Когда Беатрис упомянула список гостей, то первое время не добилась ровным счетом никакой реакции. Старательно удерживающий свой настроение внутри, Мортимер продолжал трапезу еще с минуту. Потом поднял небесные глаза и изрек следующее:

- Прошло всего-то три четверти часа, а я уже успел соскучиться по этим прекрасным людям. - язвительно солгал он, и педантично промокнул рот салфеткой и прибавил уже серьезно. - Не припоминаю, чтобы я выражал желание приглашать их.

 

 

Беатрис озадаченно посмотрела на Мортимера в ответ.

- Но ведь я была готова поклясться...ох, кажется, я тебя не так поняла и послала приглашения и твоей наставнице и своему еще три дня назад, прости, - потупилась девушка виновато. За последнюю неделю она столько всего уточняла у Мортимера и спрашивала его мнение, что немудрено было запутаться.

 

 

Раздраженно отброшенная прочь, вилка упала на стол со звуком, напоминающим револьверный выстрел. 
- Ты полагаешь, эти люди входят в круг самых близких и родных? 

Гостей в списке было немного. Родители, один или два сослуживца будущего тестя, один или два сослуживца невесты, Морин, которая не прислала ответа на приглашение (наверняка в отместку!), которое брат подписал только после не самого приятного разговора.

Со стороны жениха гостей, помимо матери, не было. Единственное приглашение, которое Мортимер отправил сам, повинуясь сиюминутному наитию, так же кануло в лету. Ответа из Плимута не пришло.

Зато охраны предполагалось не менее тридцати человек, и все это мероприятие напоминало ему выход в зоопарк, с той лишь разницей, что ему снова предстояло находиться внутри клетки,  а не снаружи. 

- В таком случае предлагаю выйти на улицу и позвать пару случайных прохожих. Или кого-то из наших милейших соседей. - красиво лицо потемнело и стало неприятным и злым, пальцы сжали салфетку так, что побелели костяшки. - Не вижу здесь принципиальной разницы!

Вспылив, жених резко отодвинулся от стола и вознамерился покинуть кухню как можно скорее.

 

Беатрис вздрогнула, когда вилка звонко ударилась о поверхность стола, но скорее от неожиданности, чем от испуга. Злые слова Мортимера вызвали к жизни жаркую волну гнева в груди, но Беатрис смирила себя, все еще испытывая виноватость за совершенную ошибку.

- Нам с ними еще долго работать и не помешает наладить хорошие отношения, - попыталась она воззвать к голосу разума, встав из-за стола и двинувшись следом за Мортимером.

 

- Работать. Работать, а не в десна целоваться! - вместе со словами из коридора донеслось уже не сдерживаемое раздражение.

Так бывало с ним. Вечно сдержанный, продумывающий каждый свой шаг и каждое слово, он вдруг начинал говорить то, что думает, и с запоздалым ужасом понимал, что не может, не в силах остановиться. Гадкие, несправедливые, обидные слова сливались в одну шумящую бурю гнева. 

- Подлизываться к старухе я не собираюсь! Пусть катится к черту!

 

- Да что с тобой такое сегодня?! - недоумевающим голосом спросила Беатрис. - Ну будут они на свадьбе и что в этом такого? Какая разница?

 

- Я устал. - бесцветно отозвал Мортимер, не оборачиваясь. - И.. знаешь что? Пожалуй, мне нужно немного пройтись. 

Испачканное пальто все еще висело на своем место, ожидая, когда потребуется хозяину. Ждать долго не пришлось.

 

Наверное, стоило поступить как-то иначе, в очередной раз смирить себя, но сдерживаемый до этого гнев вдруг плеснул через край, Беатрис выпрямилась и, сжав руки в кулаки, шагнула ближе к одевавшемуся в пальто Мортимеру. И явно не с целью заботливо поправить ему воротник.

- А я, по-твоему, не устала? Ты будешь убегать от меня каждый раз, как тебе что-нибудь не понравится, да? Наказывая меня также, как ты наказывал Морин все это время?

 

В вечно искалеченных ладонях пробился странный, едва ощутимый зуд, когда кузина, пылая яростью, подступила совсем близко. 

Мортимер очень медленно поправил пальто на плечах и уставился на свою невесту. 

- Последний раз, когда я наказал тебя, ты сама попросила меня уйти. - с ледяной вкрадчивостью уточнил кузен. 

Эта ее злость, эти тонкие пальчики, сжавшиеся в кулачки, будили в нем что-то.. нездоровое. Что-то дьявольское. Желание обхватить пальцами шею, и сдавить. Несильно, конечно. Уронить на пол, или, возможно, на стол. Причинить наслаждение пополам с болью.

Попытки направить кипящую демоническую кровь в безопасное русло заставили его пропустить мимо ушей упоминание сестры, при котором, в иной ситуации, ее злой двойник непременно вскипел бы.

- Тебе ведь не понравилось тогда. Или, быть может, я ошибся? - губы искривились, а в глазах блеснул нехороший огонек. 

 

Прошел уже год, но, как оказалось, воспоминание только и ждало своего часа, чтобы всплыть из глубин памяти во всей своей отвратительной яркости: боль от укуса и униженное бессилие перед превосходящей силой, приправленное горькой обидой на того, кто так беззастенчиво воспользовался ее неспособностью ответить ему по настоящему. Потому что она его любит. Лицо Беатрис исказилось от боли, она с трудом удержалась от того, чтобы не повторить тот, давний удар, чтобы стереть эту усмешку с его лица и, отвечая этому желанию, человеческая плоть заменилась янтарем. Шипы, выдвинувшиеся из костяшек кулаков, теперь были куда как длиннее, чем Мортимер мог запомнить с последнего раза, когда их видел.

- Ты думаешь, мне может понравиться унижение, граничащее с насилием? Что я могу желать повторения того, что ты со мной тогда сделал? Такой я тебе нужна? Сломленной? Может, это ты ошибся и не понял, на ком женишься, Мортимер?

 

Синие глаза вперились в растущие прямо из рук шипы со странным выражением жаждущего любопытства. Потом поднялись к перекошенному бешенством пополам с горем личику кузины. 
- Может быть. - медленно, очень медленно согласился он с ее умозаключением, ощутив в груди неприятный укол, слишком слабый, однако, для его нынешнего состояния. - Но по-моему это ты забыла, что в тот день первой ударила меня.

Мистер Смит, который умел быть не просто несносным, а совершенно омерзительным в своем дурном настроении, круто развернулся на каблуках.

Дверь захлопнулась с силой и этот звук гулким эхом отразился от стен подъезда прекрасного дома номер девять по Шелтон-стрит.

 

- Потому что ты сделал мне больно! - ответила Беатрис, но уже закрывшейся двери, даже не спине Мортимера, отчего на секунду опешила, а потом ярость прорвалась сквозь все возведенные на ее пути преграды и на дверное полотно обрушился сильный удар, оставивший на солидно выглядевшем мореном дубе глубокие следы от шипов.

Все еще напоминающая закипевший чайник Беатрис, даже не позаботившись запереть дверь, вернулась в гостиную, взгляд ее упал на стол и в следующий миг чашки и тарелки полетели на пол, не разбившись только потому, что были зачарованы на прочность. Издав разочарованный возглас Беатрис попыталась снова добиться от чертового фарфора такого желанного сейчас жалобного звука, но зачарован сервиз был на совесть и ничего не получилось.

Еще пару секунд Беатрис в каком-то оцепенении смотрела на лежащую на полу упрямую посуду, а потом, разрыдавшись, практически упала в оказавшееся рядом кресло.

- Зачем ты так со мной? Ведь я же люблю тебя, негодяй ты чертов! - донеслось сквозь всхлипы.

 

***

Онемев от причудливой смеси злости, обиды  и стыда, Мортимер деревянно вышагивал по тротуару, не прихрамывая вовсе. С тех самых пор, после возвращения с небес, его походка приобрела некоторые особенности, но сейчас ноги несли его куда-то сами, не чуя под собой земли.

Накрапывал дождь, обминая светлую, с сединой не по годам, шевелюру. Сонный ветерок с запахом бензина и прибитой пыли обдувал лицо. В желтом от фонарей сумраке промчалась четверка невидимых вороных, и цокот подков вскоре затерялся в монотонном гуле человеческого улья.  Из внезапно распахнувшей двери, ведущей в полуподвальное помещения с ног до головы окатил хохот и грубая музыка. Над другой таинственно и томно мерцал выкрашенный алым фонарик, бросая на крыльцо нездоровые отсветы.

Пронзительный гудок разорвал заволакивающий ночную улицу туман и благостное гудение города. Из окна автомобиля высунулось багровое от ярости лицо, а искаженный в вопле рот явно изрыгал ругательства и проклятия. 

Только спустя несколько секунд его прошиб пот и то самое гнусное ощущение яростного стыда за собственную ошибку, мгновенно вошедшее в резонанс с прежним набором чувств, что заставили его бежать, не разбирая дороги, окатило с головы до ног. Незадачливый пешеход шарахнулся с дороги прочь.

В оперном сегодня давали "Тоску" Пуччини, и нарядные господа, ведущие под руку своих сверкающих бриллиантами дам, поднимались по широким ступеням в сверкающее фойе театра-дворца. 

Мортимер утер лицо платком и попытался припомнить, а с чего, собственно, все началось? Попытка привела его в бешенство и скорость бегства возросла вдвое. Пришлось заслониться от слепящего света фар. Шины очередного авто мягко прошуршали по лужам, замедляясь.

Показать контент

aa33a301d48012094be02effd90a60cd.jpg.2d835228193473c7094963890df1b8db.jpg.2e6590ef15b81832424d940e9e4401b8.jpg

Hide

Роскошный черный Бентли остановился, совсем чуть-чуть опередив его. Окошко пассажирского сиденья опустилось, из темноты выдвинулось нереальное в своей бледности женское лицо.

- Морти?

"Морти" от неожиданности застыл, секунда ушла у него на то, чтобы взять себя в руки, еще секунда на то, чтобы проверить, как там галстук. Он сделал несколько медленных шагов, мужская ладонь в черной перчатке осторожно оперлась о крышу автомобиля. Лицо дамы обрамляло манто из горностая, и простое, совсем короткое жемчужное ожерелье на все еще идеальной шее.

- Господи.. Катрин?..

Показать контент

mogambo-4-e1405840604559.jpg.e8e02105f9539e3ebdbe3b61d7b42c61.jpg.c4d8363f850fa752fdcbd5b6caec5a6e.jpg

Hide

- Неужели я так изменилась? 
- Нет, вовсе нет! Нисколько. 
- Все ваши маги. - губы обозначили улыбку. - Жемчуг, знаешь ли, кошмарно подчеркивает морщины. А я..

- ..любишь жемчуг больше прочих украшений. - договорил за нее белокурый негодяй. - Собираешься в оперу?
- Уже нет.
Дама многозначительно взглянула на пешехода, приглашающе улыбнулась и толкнула дверцу наружу. 
В зеркале заднего вида теперь отражались двое, хозяйка и ее гость. Водителя тронули за плечо.
- Поехали, Гэрри.
- Куда, мэм?
- Просто. Куда-нибудь.
- Как прикажете, мэм.

***

- .. каким ты стал! Дай хоть посмотреть на тебя.

Горностаевое манто соскользнуло с плеч, открывая простое, но от того еще более соблазнительное платье, когда она протянула руку и коснулась его щеки. Двигатель машины благородно урчал, теперь Мортимер не брел по улицам, куда глаза глядят, но вместе с тем, бежал прочь куда как скорее, чем минуту назад. 

Синие глаза с позволения своего хозяина соскользнули вдоль контрастной границы черного и белого. Кожа и впрямь была идеальной. Молодой, упругой. Ни одной морщинки. Похоже, графиня пользовалась услугами весьма талантливого сангвинара. 

Показать контент

c4d37c65866f048aec6110e79e6b2156.thumb.jpg.dfe8a74cfd978d950c78c5bd40d336f3.jpg.d1f3496ff52607a3b8886158cbd7ddbf.jpg

Hide

Подняв глаза, мистер Смит улыбнулся, позволяя ей коснуться своего лица.
- И каким же?
- Как и прежде, жаждешь комплиментов. - не удивившись, Катрин медленно очертила указательным пальцем мужественную скулу, чуть обозначив контур нижней губы, и поправила свое манто. - Красивым. Как ангел. Впрочем, ты и прежде был.. хорош. Просто мужчинам возраст к лицу.

Молодой инквизитор вежливо рассмеялся, пряча дурное настроение в вертикальной складочке на переносице, а горечь в уголках рта. Ему не хотелось омрачать неожиданную встречу. 

- Скорее уж, как демон. - так, небольшое уточнение. - Но спасибо. 
- Очень красивый демон.
- Пожалуй. - не стал спорить бывший пешеход. - А ты ослепительна. Как и всегда.

Катрин закуталась в горностая и откинулась назад. Полуопущенные ресницы, ровные зубы, ум, такт, вкус.. Была бы идеальна, если бы не была так равнодушна.
Неожиданная мысль удивила.
С каких это пор благоразумие превратилось в недостаток? Мортимер мысленно вздохнул, а она спросила:
- Сколько же мы не виделись?

Повисла пауза. Он, разумеется, помнил сколько. "Давно."
- Три года или немного больше. Как твой супруг?
- Мой муж? Граф умер. Мир ему.
- Инфаркт?
- Упал с лошади на скачках.
- Соболезную.
- О.. не стоит. Состояние его на тот момент все еще было достаточно большим, чтобы я смогла утешиться. Как-нибудь.

***

Желтые электрические фонари. Ввалившиеся глазницы темных окон. Людные центральные улицы, пустынные - на окраинах. Мост через Темзу, королевский дворец. Тауэр пробил полночь. 

"Как твои раны?"
"Они никогда не пройдут."

"Что с твоими волосами?"
"Становлюсь реалистом."

"Что случилось?"
"Я женюсь."

Томные ресницы дрогнули, прекрасные глаза чуть приоткрылись, и даже горностай, кажется, не нашелся, что ответить.  
- Ты так  удивлена? - пожалуй, это даже развеселило его. 

Самую малость. 
- Мне казалось, ты нескоро расстанешься со своей свободой.
- Мне тоже так казалось. 

Замолчали оба. С Катрин всегда было хорошо молчать. Она всегда почему-то знала, когда слова теряли силу.

Тауэр, где-то далеко, пробил час.
- Знаешь, я рад, что встретил тебя сегодня. 
- Я тоже.

Брызги из-под колес, редкие силуэты  на тротуарах. Самые бойкие районы постепенно погружаются в сон. Звучание мотора толкает в сон. И тонкое запястье с едва ощутимым пульсом под белой кожей. Без перчаток. И смех без звука.
Шепот.

- Ты знаешь, как это нравится женщинам.

Губы снова коснулись женских пальчиков. Раз и два, и.. Мортимер поднял свои синие, невыносимо пронзительные глаза и посмотрел не слишком огорченной своим положением вдове прямо в лицо.

- Ты меня научила.

Было хорошо, как и прежде, те самые три года назад. Приятно и тепло. Почти прекрасно, но.. теперь все-таки немного не то.

Как странно. 

***

В так и не вычищенном пальто Мортимер ступил на грешную землю аккурат возле своего дома на Шелтон-стрит, легко шагнув с порога блестящего лаком и огромным состоянием Бентли. Поднялся по ступеням и коснулся рукой двери. Тихо повернулся в замке ключ.

"Я вернулся."

Довольно глупо говорить такое самому себе, но эта мысль раскатом грома прозвучала в ночной тишине. Лунный свет через панорамное окно резал комнату наискось, на две неравные части. 
И тьмы было больше, чем света. Впрочем, как и всегда.

Кузина спала, неудобно свернувшись в кресле, и подперев голову рукой. Мортимер смотрел на ее лицо, резкие тени лишь намечали лицо и руки странными пятнами, разложенными в густой тьме. На колени Беатрис опустился букетик лесных фиалок, перевязанный тонкой зеленой ленточкой и едва слышный вздох. 

Показать контент

103abd49e5f4af2c8ccd488cfa13201011aa74befec639ba34f5e2009f6ff669.thumb.jpg.f8995bb986c00d28f164f783e40c56b8.jpg.8b1f68a6b5da33f6fc19d9eb6885a2d3.jpg

Hide

 

 

На щеках, там где луна касалась спящей, все еще виднелись следы подсохших слез. 

Сон, тягучий и полуоформленный, опутал Беатрис своими щупальцами, словно спрут жертву, оставляя ощущение замкнутых пространств и запертых дверей, из-за которых доносится неясный шепот и затхлость давно похороненных и успевших умереть эмоций. Склад несбывшихся мечтаний, кладбище умерших надежд, лабиринт безнадежности. И лишь ощущение пристального взгляда в спину, от которого никуда не деться.

Хлопнула дверь и Беатрис обернулась, только чтобы увидеть, как что-то расплывчато-неясное летит ей в лицо, вскинула руки, чтобы защититься и...проснулась, резко выпрямившись в кресле. От движения что-то невесомое скатилось с колен и упало на пол с негромким звуком, в полумраке комнаты обозначилась мужская фигура, в которой Беатрис лишь через пару секунд узнала кузена.

- Мортимер? Который сейчас час? - хриплым со сна голосом спросила она, вставая с кресла и нахмурилась, когда ее обоняния коснулись запахи. Один, вполне привычный, крепкого алкоголя, что предпочитал Мортимер. И другой, совершенно нехарактерный для него, навевающий образы изысканных цветов и лучших пряностей, сдержанный, не навязывающий себя, но заметный и запоминающийся. В одном из многих флаконов, что стояли аккуратным рядком на дамском столике Беатрис, в их общей с Мортимером спальне, хранился похожий, хотя и не точно такой же, аромат.

- Где ты был? - спросила Беатрис, неосознанным жестом положив ладонь на занывшее от внезапного подозрения сердце.

 

 

Цветы упали на пол. Он обернулся на часы: стрелки показывали начало четвертого утра. 

Однако, он задержался.

Мортимер подобрал букетик, и церемонно опустившись на одно колено перед кузиной, снова положил их перед ней.

- Не сердись на меня. - полувопросительно взглянув на нее, попросил блуждающий по ночам черт знает где инквизитор. - Я был так зол на эту старую каргу, что..

И потянулся взять ее за руку.

 

 

Цветы наконец-то удостоились взгляда, в котором недоумения стало еще больше, Мортимер своими действиями успешно вводил Беатрис в замешательство, но не настолько, чтобы она не заметила, что от ответа на последний ее вопрос он ушел.

- От тебя пахнет чужими духами, - констатировала факт Беатрис, мягко отстранив тянущуюся к ее собственной мужскую ладонь. - Где ты был? И с кем?

В голосе кузины отчетливо слышался страх услышать ответ, но и решимость тоже, избегать правды Беатрис не желала.

 

Мортимер кротко вздохнул, опёрся рукой на подлокотник, и, не меняя своей коленопреклоненной позиции, максимально деликатно пояснил:

- Встретил старую знакомую. Мы немного выпили. 

При всем желании в этих синих глазах Беатрис не прочла бы и намека на стыд за предательство, которое она себе так легко вообразила.

 

Вообразить подобное предательство не составило бы никакого труда, коль скоро мужчина, которого ты любишь и с которым живешь под одной крышей уже практически год и только несколько дней отделяют вас обоих от узаконенного статуса мужа и жены, после ссоры, которую так и тянет назвать семейной, уходит прочь и возвращается под утро, пахнущий алкоголем и чужими духами. Вместе с тем, Беатрис стала ощущать некоторую неловкость, стоя вот так над Мортимером и, тяжело вздохнув, села обратно в кресло, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

- Старая знакомая. Которая гуляет по улицам ночью и не видит ничего такого в том, чтобы пригласить мужчину составить себе компанию, где, у себя дома или в ином заведении, из тех, что открыты всю ночь? - удержаться от едкого сарказма она не смогла, грудь жгло изнутри болью пополам с горечью. Она надеялась, что он вернется, да. Но не так. - Мортимер, что я должна теперь подумать о тебе и о ней? Одних, ночью, наедине друг с другом?

 

Само собой, живя рядом с человеком, вроде Мортимера, зная его и его тайны достаточно хорошо, можно было вообразить что угодно. И эта версия была еще не наихудшей.

Мортимер проводил взглядом сначала гордое вставание, а потом осторожное возвращение обратно. К нему. Она боялась. И ревновала. И хотела, чтобы он ее убедил, что все хорошо. Так что и рожденное ревностью ханжество, и сарказм, и подозрения, совершенно не обоснованные, ей-богу!, все это он решил пропустить мимо ушей.

И уговорить ее, если Беа, конечно, настроена позволить себя уговорить.

- Что же, приличной женщине и на улицу теперь не выйти после захода солнца? 

Он все-таки стащил тугие перчатки и взял ее за руку.

- Я не был у нее дома. И это была чистая случайность. - призвав на помощь свое, доставшееся от прапрадедушки, недюжинное обаяние, мистер Смит заглянул своими синими глазами Беатрис в лицо так проникновенно, как только мог. - Я ее три года не видел. Она угостила меня вином. В машине был водитель, так что и наедине мы тоже не были. 

В качестве самого убедительного аргумента были самозабвенно поцелованы пальчики на изловленной руке.

- Ничего такого, о чем стоило бы беспокоиться. Клянусь.

 

Мортимер все понял верно, Беатрис не хотела рвать возникшие между ними связи, это пришлось бы делать на живую, а к такой боли она готова не была. И потому малодушно приняла его объяснения и позволила его взгляду и прикосновению очаровать ее, как и всегда, змея ревности, разочарованно шипя, уползла обратно в свою темную нору, лишь напоследок плюнув ядом, который заставил Беатрис задать вопрос:

- Расскажешь мне о ней? - голос Беатрис дрогнул, она наклонилась, чтобы коснуться ладонью щеки кузена. - Я тебе верю, просто...хочу знать, кто она.

 

Почувствовав то самое нежное, на что можно было легонько надавить и загасить этот никому из них ненужный конфликт, пока он не превратился из мухи в Вельзевула, Мортимер подался вперед. Ладонь скользнула от руки выше, убрала прочь непослушные волосы.

Кузина наклонилась и он бессовестно нашел  ее губы, однако.. 

Вздох. 
- Ну зачем тебе это, Беа? Ведь все это давно в прошлом. 

Взяв ее личико в ладони, снова внимательно посмотрел в глаза, как бы изучая, что там, в глубине. 

Прошлое, как известно, не любит, когда его ворошат слишком настойчиво.

 

Там, в глубине серых глаз, мелькнуло и тут же было пригашено длинными мягкими ресницами упрямство. Она хотела знать точно, укусит ее эта метафорическая змея через какое-то время или действительно все, что было, осталось в прошлом и ворошить осеннюю листву в поисках блестящего чешуей тела не надо.

- Потому что я тебя ревную. Сейчас, в настоящем, - призналась она. - Но если ты не хочешь рассказывать, я не буду настаивать. "И мельчайшая, крошечная тень сомнения останется", - могла бы добавить она, но, разумеется, не стала, лишь подумала так.

 

Мортимер смотрел ей в глаза еще секунду, и то ли уловил махнувшее хвостом упрямство, то ли просто утомился быть приторно милым и понимающим.

- Сомневаюсь, что от моего рассказа тебе станет легче. - не без иронии заметил он, поднимаясь на ноги, и отступая на пару шагов. Кажется, острая фаза миновала,  так что мистер Смит неспешно подобрал брошенные перчатки, распутал, наконец, тугой галстук, переставил букетик в стакан с водой.

- У нас был роман. Она была замужем за человеком весьма богатым, который ею совершенно не интересовался. Детей у нее никогда не было, зато было много свободного времени, которое она могла тратить, как ей заблагорассудится. А я.. был слишком молод и неопытен, но обладал иными, интересными даме ее возраста и положения, достоинствами. Друг в друге мы нашли то, чего нам обоим не хватало. И расстались спустя два года. Каждый получил то, что хотел, все довольны.

Он пожал одним, здоровым плечом, и принялся расстегивать жилет, даже сейчас, перед платяным шкафом, держа осанку и глядя куда-то сквозь полки, заполненные аккуратно выглаженным бельем. 

- Это все, что ты хотела узнать, или тебе нужны подробности?

В этом последнем вопросе смешалось столько всего разом, что сложно было разобрать, где там неудовольствие от импровизированного допроса, где колкость, где подначивание, а где легкая ностальгия по безвозвратно ушедшей юности. 

 

Беатрис внимательно слушала, но не находила в словах Мортимера фальши. Да и сама история казалась вполне обыденной. В любом случае, это было до нее и закончилось до нее же. Давно. Встав и подойдя к Мортимеру сзади, Беатрис помогла ему снять рубашку так, чтобы не задеть язву на плече, не спеша отвечать на последний вопрос. Подробности ей, разумеется, нужны не были, но и подначивание оставлять без ответа ей отчего-то не хотелось.

- Знаешь, пожалуй, я бы хотела узнать еще кое-что, - проговорила она, мягко огладив ладонью мужское плечо. - Где ты взял фиалки посреди ночи? Цветочные магазины ведь закрыты.

 

Рубашка была полностью передана в ведение кузины, Мортимер осторожно вытянул руку из рукава, и оставшись наполовину джентльменом в костюме, наполовину дефективным Аполлоном, с пробитым плечом, развернулся к ней лицом, нарушил границы личного пространства. Непринужденно, как всегда.

- А вот этого я тебе не скажу.

Запасы кротости и покладистости закончились предосудительно быстро. 

Для полноты картины ему оставалось лишь хищно щёлкнуть зубами где-нибудь возле кончика слишком любопытного носика. 

Фиалки из своего стакана явно не собирались вносить ясность.

 

- Даже так, да? - усмехнулась ничуть не устрашенная кузина. Собственно говоря, вариантов было не так уж и много, ночью цветы можно было добыть либо в пригороде, прямо на поле, либо в немногих круглосуточных цветочных салонах, по соответствующим ценам, отличавшимся от дневных, как минимум, втрое. - А я тогда не скажу, кто учил меня целоваться. Хотя, должна признать, ты тоже внес немалый вклад на этом поприще.

Гроза миновала и можно было позволить себе легкое, словно перышко, заигрывание. Кроме того, до момента, когда им обоим пора будет собираться на работу, оставалось не так уж и много времени, так что его можно было потратить на менее тривиальные дела, нежели сон. Если, разумеется, они оба были в нужном настроении.

 

- "Тоже"? "Немалый"? - бровь недоуменно взлетела вверх.

Они что, вели счет? Что ж, в таком случае, Мортимер надеялся, что ведет по очкам.

- Должен тебе заметить, что столь низкой оценкой я оскорблен!

Оскорбленный инквизитор опустился в кресло и расслабленно разложил руки по подлокотникам, словно восседал на троне. Только скипетра и державы немного не хватало. 
Запрокинул голову, и мерцая почти черными с глубокой синевой в полумраке глазами, развернул руку ладонью вверх.

 

Беатрис, принимая предложенную руку и садясь на колени к будущему супругу, нашла очень забавным, насколько галантным мог быть жест, служащий прелюдией к началу совершенно и возмутительно бесстыдных вещей.

- Ну так переубеди меня и оценка изменится, - шепнула она ему, прежде чем поцеловать.

 

Эта тяжесть приятно согревала тело. Ладонь скользнула по пояснице Беа. О, он докажет, что был прав, приведет неоспоримые доказательства, предъявит очень веские аргументы. 

В крошечном перерыве между  сеансами переубеждения, Мортимер задумался: и все же, так ли он хотел закончить этот день?..

И спустя несколько мгновений пришел к выводу, что да.

Hide

.

Некоторое время спустя

Беатрис решила соблюсти традиции. Жениху не полагалось видеть невесту в ее платье раньше, чем она появится у алтаря.

На самом деле, глупое суеверие, но раз уж они соблюдали иные традиции, то почему бы не соблюсти и эту? Мортимер не возражал. Единственное, что немного раздражало его, это отсутствие привычного уюта, который создавала хлопотливая кузина. 

Что ж, этот вечер он проведёт, как отшельник.

На столе в своем кабинете отшельник приготовил себе бутылку лёгкого красного, бокал, и третий том "Больших Соломоновых списков", который он выпросил домой, поклявшись, что хранить будет под семью замками, кроме того, в комплект вечерних развлечений входил длинный узкий ящик из красного дерева, скрывающий в своем чреве ангельский меч. 

Все, что могло пригодиться, все - для самого полного удовольствия.

Одиночество.
На вкус, как гречишный мед. Кто пробовал, тот поймет. 

Одиночество, которого он так желал все свои двадцать четыре года, а на двадцать пятом году жизни вдруг понял, что нужно ему совсем другое. Интересно, как там его маленькая свободолюбивая сестренка?..

Мортимер сделал неспешный глоток, созерцая разложенные перед собою вещи: книга, вино и меч. Не просто предметы, но символы

Он почти совсем уже не сердился на Морин. Те долгие недели жара и бреда в любом случае пролетели куда быстрее для него, чем для тех, кто заботился о нем. А седина прибавляла  молодому лицу несколько недостающих для внутренного мироощущения лет.
Теперь он мог даже иногда забывать о ней, потому что Морин более не присутствовала бессменно в его голове, в его душе, в его сердце. Никаких общих мыслей, никакой дурноты при расставании. Только легчайший, ненавязчивый зуд в затылочной области черепа. У нее всегда получалось это лучше: принимать решения.

Указательный палец самонадеянно оценил остроту лезвия прекрасного клинка, и...
- Черт..

Мортимер сунул обрезанный палец в рот и сердито зыркнул на меч. Капельки его крови хаотично скользили по металлу, как алые ртутные шарики. Занятно. Меч принимал его, но отвергал его кровь, словно это была некая чужеродная субстанция.

Все его существование - сплав вещей, неспособных к соединению, но тем не менее, соединенных. На выходе получается гремучая ртуть, однако, при должной настойчивости и неограниченном запасе времени, каковые в полной мере имелись у Клариссы, получается нечто устойчивое. Слегка токсичное для психики, немного непредсказуемое, но уникальное по своим свойствам.

Краешек рта чуть приподнялся в усмешке. В голове зашевелились тусклые прежде мысли. Слова, как шарики ртути, сползались к одному, самому большому, сливаясь с ним.

...там, где хаос царит первозданный...

Молодой инквизитор пригубил ещё вина цвета крови, отер запачканное лезвие белоснежным платочком и взялся за книгу, в которой один за одним были описаны младшие демонические аристократические дома, к одному из которых Мортимер втайне причислял и себя. Разумеется, Астарай-Пар был лишь отпрыском, и собственной линии основать не успел, но.. думать так было приятно.

..возвратись, чтоб остаться со мною,

..о, вернись, о, приди..

Не менее приятно шуршали под пальцами страницы. Он принял меры, чтобы ни в коем случае не запачкать их кровью. Одну за одной. 
Какому любопытному, однако, набору сфер покровительствовал его демонический предок... Любовь женщин к мужчинам. Не наоборот. Это важно.
Повелевание женским бесплодием, излечение его и наоборот.
А так же вызнавание секретов, любопытство, перед которым даже демон не смог устоять. Не это ли его погубило в конце концов?

Мортимер кончиком пальца ритмично касался нижней губы, глядя прямо перед собой, в пустоту. Это помогало думать. Что-то было в этом.. что-то притягательное.

Какая-то тайна.

Но разгадать ее он сегодня не мог, в голове облеклись в материальную форму совсем иные мысли.

О, вернись! О, приди!

 Возвратись, чтоб остаться со мною,

Чтобы вновь от меня

Не пришлось в небытье улетать!

Там, где хаос царит первозданный, ты живешь, —

В тишь, безмолвие погружена…

Но ведь если бы даже спустилась с высот, надо мною застыв,

Все равно даже тени твоей я б увидеть не смог.

Я от мира, как шторой и ширмой, отгорожен девичьей мечтой,

Стражей роль пусть аира ряды исполняют сейчас.

Я хотел бы еще пожелать, чтобы тонкие, словно рачки, листья ивы пока не стремились ко сну,

Пусть пока не терзает тебя и меня обоюдная наша тоска

 

Ровные красивые буквы покрыли листок. На часах пробило лишь полночь, и Мортимер, взглянув на них, а потом на полупустую бутылку, зябко поежился.

Свежий листок испещрили чудные символы с завитушками и колечками. Подбор живописных значков шел мучительно. Следующие три часа ушли у него на переложение стиха с английского на.. демонический.

Отличное упражнение для инкивизитора, не так ли.

***

Звонок грубо вырвал его из пучины сна. Мортимер дернулся, и что-то холодное потекло в рукав. Со свистом втянув сквозь зубы воздух, от отпрянул от скользкой мерзости, и с трудом понял, что листок с демоническим стихом прилип к его лицу, кое-где даже отпечатались буквы.

Недопитое вино впитывалось в бумаги. Чудом ему удалось спасти "Соломоновы списки".

Он прижал книгу к груди и, облегченно вздохнув, истово перекрестился. Так, с нею, мистер Смит прошаркал к прихожую и открыл дверь, демонстрируя гостю следы не самой стандартной ночи на лице. 

Впрочем, удивиться предстояло обоим.

 - Мама?

 

На пороге действительно стояла Мелисса, кожаный белый жакет комфортно облегал ее плечи, обласканные шелком желтой блузки, приталенные белые же брюки и туфли заканчивали вполне однозначную композицию, как и серьги с миниатюрными звездами-топазами в ушах. Затянутая в белую дамскую перчатку ладонь взлетела сначала ко рту, отражая удивление дамы, а потом сделала успокаивающий знак кому-то в коридоре, кого Мортимер не видел, но мог предположить, что это кто-то из личных телохранителей Мелиссы, контролировавших коридор, но деликатно не подходивших ближе.

- Ну и ну, - покачала она головой, уложенные в каре светлые волосы немедленно сделали попытку выбиться из прически, впрочем, безуспешно. - Вижу, что празднование последнего дня холостяцкой жизни удалось на славу. Впустишь меня внутрь? У меня для тебя небольшой подарок.

 

Мортимер посторонился, пропуская матушку в дом, улыбка в качестве немого извинения за свой вид, потёр щеку, на которой все ещё виднелись следы сна. 

- Проходи, конечно. - он бросил на нее внимательный взгляд, комкая листок со стихами, который будто прилип к руке, и бросил комок в погасший камин. - Что-то случилось? Кто-то расстроил тебя?

И после небольшой паузы уточнил с опаской.

- Надеюсь, это не я?

 

Мелисса ободряюще улыбнулась и ласково коснулась ладонью испачканной в чернилах щеки сына, покачав головой одновременно в отрицании вопроса и как бы говоря "испачкался, вот незадача".

- О, нет, конечно, - в улыбке добавилось все той же грусти. - Просто я вспомнила Годрика. У нас не было свадьбы и, как оказалось, времени нам было отпущено не так много, как хотелось нам обоим. Но я верю, что у тебя и Беатрис его будет куда больше.

Тихо вздохнув, Мелисса посмотрела в лицо Мортимеру, глаза ее сияли  материнским счастьем.

- Впрочем, я пришла не за этим. У меня для тебя небольшой подарок. Улучшенное целительное заклинание. Его действия с лихвой хватит до позднего утра следующего дня. Чтобы хотя бы сегодня твои стигмы не омрачали праздника напоминанием о себе.

 

Гостеприимным жестом указав матери на кресло, Мортимер принялся поспешно уничтожать следы литературного разврата на своем письменном столе. 

- И почему же ты не вышла за него замуж? Неужели он не хотел жениться на тебе? - интонация отлично подходила под категорию "быть того не может!"

Но когда речь зашла о подарке, приемный сын перестал вытирать стол, и, тяжело опершись о него двумя руками, поднял глаза на мать. Он молчал некоторое время, почему-то не спеша с благодарностью принимать дар. 

- Я знаю, ты хочешь как лучше.. - так себе вступление, но ничего более тактичного он придумать не успел, а потому опустил глаза в стол. - но я не думаю, что это хорошая идея.  

 

- Вовсе нет, - улыбнулась Мелисса. - Я неточно выразилась, прости. Не было венчания в церкви, гостей, радости. Лишь полевой алтарь, несколько друзей с обеих сторон и волшебная ночь в нашей палатке. А наутро нас ждал бой. Демоны работали над тем, чтобы починить и поднять в воздух свой дредноут, "Опустошитель" он назывался. А мы оказались единственными, кто мог хоть как-то помешать его вводу в строй, пока не подтянутся крупные силы. Задание на грани самоубийственного, мы знали, что скорее всего не вернемся назад. Да и я тогда толком не понимала, зачем нужны все эти обряды, просто уступила желанию любимого человека. А сейчас понимаю, что мне вот этого всего не хватает.

Мелисса качнула головой, отгоняя грустные мысли и вопросительно посмотрела на Мортимера. Отказа она от него точно не ждала и сейчас была удивлена.

- Почему? Я не буду настаивать, раз уж ты не хочешь, но мне хотелось бы знать причины.

 

Мортимер подавил вздох и сел за стол, составив пальцы домиком. 

- Когда мы были там. Наверху. 

Он возвел синие глаза к небу, указывая туда, где, вероятно, парил Новый Иерусалим.

Он помолчал ещё немного.

- Там мои стигмы затянулись. Не было и следа целых трое суток. И, хоть это и весьма глупо, я очень быстро поверил, что так будет всегда. 

Мортимер улыбнулся тонко сомкнутыми губами. 

- А когда они снова открылись, то мстили мне накопленной за все это время болью, которая, впрочем, была слабее, чем боль от разбитых надежд. 

Молодой инквизитор встал, и, заложив руки за спину, неспеша прошёлся по кабинету, задумчиво глядя перед собой. 

- Не знаю, что это было. Быть может, благодать заключённых в камень архангелов? Может быть, что-то иное. Она работала, пока я был, где нужно, и перестала, стоило мне выйти за пределы невидимого круга. Но важно другое. Понимаешь, мама, я всегда надеялся, что этому настанет конец. Что придет день, и они заживут окончательно. Но в тот раз это была лишь насмешка.

- Я... смирился. Нет, правда, я совершенно смирился. Эти раны будут со мной всегда, будут мешать, будут болеть. Пускай. Но залечивать их снова?.. Когда они появятся вновь, мне будет слишком трудно не начать снова обвинять и... - он стиснул челюсти до боли и сверкнул глазами. - ..ненавидеть. Прости, но я этого не хочу. Не хочу ворошить прошлое. 

Прошлое, в котором кто-то непременно был виноват в его беде. И этого кого-то слишком легко теперь было персонифицировать.

 

 

Мелисса встала с кресло и заключила сына в теплые и ласковые объятия.

- Пусть будет, как ты хочешь, родной, - проговорила она. - И я попрошу Беатрис и Ири воздержаться от применения доступной им целительной магии.

Улыбка, на этот раз самую малость лукавая, посетила губы Мелиссы, когда она, отстранившись, снова посмотрела на Мортимера.

- Кстати. Ты ведь еще не завтракал, да? Позволишь мне похозяйничать на кухне? Не могу же я оставить своего сына голодным перед таким важным мероприятием.

 

 

Сначала Мортимер сидел прямо, как человек взрослый и независимый, но потом спина его слегка согнулась и он ткнулся лбом Мелиссе в шею.

- Спасибо, мама.  И конечно, на кухне ты можешь делать все, что хочешь.

 

 

"Мама". Уже прошел год с того момента, как он снова стал называть ее так, но каждый раз Мелисса ощущала такую радость, слыша эти слова.

- Тогда не буду заставлять тебя ждать, родной, - коснувшись его виска губами в материнской ласке, произнесла Мелисса, прежде чем отстраниться. Сегодняшний день обещал быть богатым на хлопоты, но, к счастью, все они были приятными.

 

 

Погода двадцать третьего августа одна тысяча девятьсот двадцать четвертого года от Рождества Христова была традиционной для Лондона -  серые, хмурые тучи проливали вниз надоедливый моросящий дождь , однако же, буквально за час до полудня все начало кардинально меняться, налетевший с запада ветер с шальным разбойничьим свистом разогнал зависшие над Метрополией облака и солнце весело заиграло в тысячах луж и усеявших стекла и дома капельках влаги, расщедрившись даже на радугу.

Впрочем, большая часть профессионально сосредоточенных людей в цивильных костюмах, самую малость мешковатых для их фигуры, собравшихся сегодня у церкви Святого Мартина-в-полях, на погоду обратили очень мало внимания. Куда больше их интересовали крыши и чердаки окрестных окон, подходы к зданию, содержимое урн и состояние канализационных люков и прочие нюансы, связанные с обеспечением безопасности важных персон. Местные жители смотрели на все эти приготовления хоть и с любопытством, но не слишком большим. Церковь пользовалась популярностью у королевской семьи и британской аристократии, а потому подобные нашествия случались с очевидной регулярностью.

Внутри церкви наблюдалась такая же, сопоставимая с муравьиной, деловитая суета: служки проверяли, все ли готово для церемонии, пастор бдительным оком следил, чтобы те ничего не упустили. Часам к одиннадцати все затихло и под освященными сводами воцарилась величественная тишина, но ненадолго, вскоре двери церкви снова открылись, пропуская первых прибывших гостей, начавших чинно рассаживаться по своим местам. Большинство были в парадной форме Инквизиции или военной форме, демонстрируя характерный взгляд и выправку, но нашлось место и дорогим платьям и украшениям, в основном, на дамах.

 

 

Проявив ужасную безалаберность в столь важный день, Мортимер вынужден был собираться едва ли не галопом. Впрочем, парадный костюм был приготовлен еще с вечера, а цветы, не совсем белые, а подходящего нежного оттенка, должны были доставить прямо на дом. 

Парадную форму инквизитора еще только предстояло пошить, так что лондонский дэнди остановился на привычном и достойном варианте.

Показать контент

571859820_2.thumb.jpg.82b09a8ecc4941b69adfc25cc1459fd2.jpg

Hide

Учитывая созданный самому себе цейтнот, мистер Смит явился в церковь всего лишь за пять минут до начала церемонии, чем, возможно, заставил изрядно поволноваться часть присутствующих. Однако, он все же не опоздал и в назначенное время стоял, как полагается, у алтаря, с букетом в руках и легкой улыбкой сфинкса на губах.

Показать контент

orig.jpg.fe0a1f91453f614d680fe0e851bfcabc.jpg

Hide

В конце концов, когда как следует подготовишься к событию морально, не так уж все и страшно. Ну церковь, ну свадьба. 

Ну "пока вас не разлучит смерть". 

Он поправил пальцем накрахмаленный белоснежный воротничок и незаметно повернул голову, чтобы обозреть церковное пространство чуть более подробно. 

Невеста скоро должна была подойти.

 

Мелисса и Ирисса уже сидели в первом ряду, так что Мортимеру досталось две почти одинаковых, но чем-то неуловимо отличающихся друг от друга ободряющих улыбки, в обоих взглядах царило одинаковое волнение и счастье. Наконец, стрелки часов сдвинулись на положенные места и в тот же момент загодя тренировавшиеся служки синхронно открыли двери в церковь, пропуская внутрь пару человек: Бенедикта Блэка и его дочь, Беатрис Блэк.

Бенедикт Блэк

eb5c067f603db577f93e8c6a1ece696b.thumb.jpg.69e8200f62b71ff6abc636e7a5b7cf40.jpg

Hide
Платье Беатрис

Marte_1.thumb.jpg.9226e9b322f9f695f6a7253915e2d2b4.jpg

Hide

Заиграла торжественная органная музыка, с легкостью утопив в своих волнах тихие шепотки присутствующих. Даже сквозь фату невесты можно было разглядеть, как сильно волнуется Беатрис и, в то же время, насколько она сейчас счастлива, взгляд серых, как у отца, глаз, скользнул вдоль рядов скамеек, нашел Мортимера и больше не отпускал, пока она церемонно шагала вслед за Бенедиктом, ведущим ее к алтарю, соблюдая символизм древнего ритуала: точно также она шагала по жизни вместе с родителями, но теперь этому предстояло измениться и теперь ее место рядом с другим мужчиной, но тоже дорогим и близким. Любимым всем сердцем, что билось сейчас в груди, словно испуганная птичка в клетке.

Сам же Бенедикт, однако, выглядел совершенно спокойным, в его взгляде, попеременно скользившему от Беатрис к Ириссе и обратно, светилась сдержанная гордость и любовь, как к своей дочери, так и жене.

 

Инквизитор Смит, стоя у ступеньки амвона в своем лучшем костюме и рядом с лысоватым священником средних лет, не переступал с ноги на ногу. Ещё в детстве он постановил себе: в церкви стоять неподвижно и прямо. Чтобы никто не мог упрекнуть его в пренебрежении, в недостаточном благочестии.

Первыми всегда затекали ноги, а потом постепенно все тело, поясница начинала ныть на втором часу, все громче и громче просила позволить ей, наконец, согнуться, но он привык терпеть. Это было несложно. 

И, в конце концов, приходило спасительное онемение суставов и мышц. Да и что говорить - разума. Речитативы не способствовали активной мыслительной деятельности, но что-то было в них.. гипнотическое.

Венчание - не месса, этот достойный обряд занимал куда меньше времени, но, почему-то, в теле заранее чувствовалось то самое онемение от длительного ожидания. Многогранные звуки орга́на пронизывали живые тела и каменные стены.

Кто бы мог подумать, что порождение дьявола будет стоять перед алтарем в ожидании благословения?

Каков же всё-таки он, божественный замысел? Вопрос, на который лучше бы никогда не получить ответа. Или, может, он во всем этом?..

Мортимер поднял глаза к готическим сводам, а когда опустил - Беатрис шла к нему навстречу. 

Только завидев ее, он шевельнулся, позволил себе мягкую улыбку, и перехватил заготовленный букет. 

Волнения не было, Беа волновалась за двоих. Но ему всегда нравилось видеть ее счастливой. Так ведь и должно было быть? Все нарядные, красивые, улыбки, радость - таким был план. 

Так все и будет. Обязательно.

 

Пожалуй, именно сейчас все было именно так, как Беатрис представлялось в мечтах: органная музыка под сводами церкви, улыбки на лицах родных и близких, а главное, на лице любимого, приятное волнение. Трудно было поверить, что все это происходит с ней взаправду, здесь и сейчас, но реальность неоспоримо свидетельствовала о том, что это больше не мечта и не сон.

- Уважаемые господа и дамы! Мы собрались здесь сегодня, чтобы скрепить священными узами брака....

Пастор обладал хорошо поставленным, звучным голосом, слова лились полноводной рекой, звеня ритуальными оборотами и искренней верой, напоминая им обоим о заповеданных Господом Богом правилах, о любви и заботе, что есть проявление божественной радости и благодати.

- Мортимер Смит, клянешься ли ты взять в жены Беатрис Блэк, любить ее и заботиться о ней, разделить с ней счастье и радость, пронести через все невзгоды, пока смерть не разлучит вас?

Беатрис затаила дыхание, ожидая ответа от Мортимера.

 

Мортимер вручил невесте предназначенный ей букет и помог ей преодолеть крошечную ступеньку. Они стали рядом, плечом к плечу. 

Обряд начался. 

Пастор, в общем, не сказал ничего нового. Сам не зная зачем, мистер Смит пару дней назад прочёл весь чин венчания.

Особенно ему понравилось то место, где говорилось о том, что жена должна уважать своего супруга и повиноваться ему.

Священник задал вопрос, и Мортимер не стал тянуть с ответом, как в каком-нибудь пошлом романе. Раз уж он явился в церковь, то, наверное, у него уже было время все обдумать. Поэтому, без каких-либо заминок, жених отчётливо изъявил свое согласие.

- Разумеется, да. 

Беатрис досталась заговорщическая улыбка.

 

Беатрис, это было видно даже под фатой, просияла ответной счастливой улыбкой.

- Беатрис Блэк, клянешься ли ты быть верной и любящей женой Мортимеру Смиту, быть с ним в болезни и здравии, радости и горе, пока смерть не разлучит вас?

Понадобилась вся сила воли Беатрис, чтобы ее голос не дрогнул от волнения, прозвучал твердо и уверенно.

- Да.

Пастор кивнул молодоженам и несколько театрально распростер перед ними руки и изрек:

- Именем Господа я объявляю вас мужем и женой! Жених может поцеловать невесту, - несколько менее пафосным тоном добавил он.

 

Что ж, театральность Мортимер ценил, уважал и практиковал частенько. Так что падре мог сколько угодно простирать руки, приказывая Красному морю сомкнуть разошедшиеся воды, дабы погубить войско фараоново. 

Вот и все.

Клятвы сказаны, брак заключен, пока смерть не разлучит. Мортимер прислушался. 

Изменилось ли что-то?

И.. пожалуй, нет. Пожалуй, мать была права тогда, шестьсот лет назад. Но в то же время, она не стала противиться, хоть и не понимала.

Не стал и он.

С достоинством, мистер Смит повернулся, элегантным жестом приподнял фату и запечатлел на губах невесты поцелуй, который и поцелуем-то назвать можно было с большой натяжкой. 

Внезапно, Мортимер стал оплотом целомудрия. Все остальные грани его характера, как правило, не предназначенные для созерцания слишком большим коллективом, утонули в синеве глаз. Спрятались до поры. 

Беатрис была довольна?

Кажется, да. Что ж, ради этого все и затевалось, разве нет?

 

Беатрис была не просто довольна, она была счастлива. И, пусть свадебная церемония не могла добавить чего-то нового к их жизни вместе, она все равно ощущала, как что-то изменилось к лучшему. В серых глазах, точно также упрятанное до поры, до времени, светилось вполне конкретное обещание, из тех, что исполняют без свидетелей, в интимном полумраке теперь уже супружеской спальни.

Родители Беатрис, выглядели ничуть не менее счастливыми, Мелисса же совершила нечто, чего за ней не водилось последние лет пятьсот - прослезилась.

- Будьте счастливы, - шепнула она, обнимая сына, а затем невестку. Объятий и поздравлений молодоженам предстояло еще много, день только начинался и теперь за церемонией в церкви должно было последовать достойное празднование.

 

Ресторан для празднования выбирала Ирисса, отчасти по ностальгическим соображениям, ведь именно здесь, в "Рулз", Бенедикт сделал ей предложение. Беатрис отчасти сомневалась, но раз посетив ресторан, пришла в полный восторг, ей очень понравился интерьер, выполненный в викторианском стиле, дорогой и солидный, но очень уютный.

Вышколенный персонал в безукоризненно отглаженной и аккуратной форме бесшумно передвигался по красным коврам, устилавшим полы, окружая гостей ненавязчивой, но внимательной заботой. Можно было не отвлекаться от беседы и всегда быть уверенным, что бокал с вином или граненый стакан с виски будет полон, а перемена блюд не минует вас, возникая на столе словно сами собой, без участия официантов.

К услугам гостей также были сигарная комната, бильярдная и даже небольшой внутренний дворик с фонтаном, в котором плавали красивые радужные рыбки.

Присутствовали на празднестве только самые ближайшие люди, пусть и не все из них являлись таковыми для Беатрис и Мортимера, представляя собой друзей их родителей.

- ...конечно, если не присматриваться слишком внимательно к отражению в зеркале. Для собственного спокойствия.

Мортимер развлекал родственников и гостей очередной шуткой. Ему всегда нравилось быть в центре внимания, он любил и умел хорошо говорить. Дорогой ресторан, невеста в белом платье по левую руку, родители и сослуживцы, все это ничего не меняло, не так ли? Декорации менялись, а он, Мортимер Смит, был все так же остер на язык и хорош собой.

 

Как и раньше, ключевая фраза занимательной истории вызвала к жизни ручейки вежливо-сдержанного смеха, кое-где пронизанного, словно полотно гобелена серебряной нитью, искренним весельем в голосах тех, кому шутка пришлась действительно по вкусу. Беатрис так и вовсе, судя по ее мечтательному взгляду, больше слушала голос супруга, чем то, что он говорил, получая удовольствие от одного факта нахождения рядом с Мортимером в такой день и по такому чудесному поводу, как собственная свадьба.

Показать контент

WOaG.gif.22be7f7b685095572fb1882900a11265.gif

Hide

Неизменный, как неизменна охрана, присутствующая вечно на их семейных торжествах вне Заповедника. На морском берегу. В Лондоне и Риме. 

И здесь тоже. 

- Прошу прощения, господа. - он встал и элегантно полупоклонился в сторону Беатрис. - И дамы, конечно. Я на минуточку.

***

Уборная была под стать ресторану. Сияющие стены и пол, огромное зеркало, мраморные раковины. Мортимер в несколько небольших рывков развязал галстук и расстегнул несколько пуговиц на рубашке. На воротничке, внизу, под кромкой черного сюртука красовалось алое пятно. Пока еще незаметное снаружи, но вполне ощутимое изнутри. 

Было кое-что, что не давало ему покоя, помимо кровоточащих стигм. Смутное ощущение взгляда в спину.

Была бы здесь Морин, она бы сразу почувствовала..

Непрошенная мысль заставила губы сжаться в тонкую линию. Воспоминание о сестре уже не разрывало сердце в клочья, но все еще оставалось неприятно болезненным. Поэтому, Мортимер прогнал эту мысль, как и мысль о странных взглядах, включил воду, и принялся снимать рубашку.

Предусмотрительный, он взял с собой запасной комплект белья, как раз на такой случай. Не хватало еще заляпать кровью белое платье Беа. 

 

 

Взглядов, тактично или по иной причине незаметных, но провожавших Мортимера до самой уборной, действительно было много. Смотрели официанты и мажордом, оценивая походку и состояние гостя, чтобы решить, нужна ему помощь или нет, смотрели охранники, вспоминая, есть ли кто в уборной прямо сейчас и не нужно ли перепроверить ее безопасность, вежливо провожали взглядом одного из двух виновников торжества гости.

Один из последних, дождавшись, пока Мортимер скроется за дверью, непринужденно поднялся из-за стола, который делил с двумя другими людьми и двинулся в том же направлении, удостоившись тех же самых перекрестных взглядов, но, отчего-то, очень быстро с него соскользнувших, словно капельки дождя с непромокаемой ткани.

Дверь на хорошо смазанных петлях повернулась бесшумно, а шум разлетающейся брызгами о мрамор раковины воды успешно скрыл как шорохи одежды, так и тихий скрип подошвы дорогих туфель о кафельную плитку.

Мужчина вежливо кашлянул, на всякий случай обозначая свое присутствие.

Показать контент

bill-naji.jpg.572ede9fffdcbeafdf531dc9578d0725.jpg

Hide
  - Я прошу прощения за то, что может показаться вам грубейшим вторжением в деликатные подробности личной жизни, мистер Смит, - голос у мужчины был вкрадчиво-мягкий, но под этой    мягкостью крылась сталь уверенного в себе и обладающего определенной властью человека. - Но сообщение, которое я должен вам передать, требует, чтобы наш разговор состоялся тет-а- тет.

 

Несмотря на все пережитое за последний год, мистер Смит, и впрямь весьма трепетно относящийся к деликатным подробностям своей личной жизни, так и не научился необходимой инквизитору внимательности.

Мягко зазвучавший за спиной голос оказался для него полной неожиданностью.  Однако, эту свою слабость юный мистер Смит с лихвой компенсировал иными свойствами натуры: показной невозмутимостью, например.

Подняв глаза, он прохладно взглянул в зеркало, где над его плечом отражался весьма преклонных лет зловещий господин. И, сохранив безукоризненное самообладание, влажными ладонями пригладил светлые, с лёгкой проседью на висках, волосы, а затем принялся неторопливо надевать свежую рубашку взамен испачканной, ибо таинственный незнакомец застал его в довольно неподходящий момент.

Впрочем, спустя минуту, которую Мортимер истратил на то, чтобы привести себя в более или менее божеский вид, и перебрать в памяти гостей, виденных сегодня, оба выглядели, как и подобает джентльменам. Так и не сумев вытащить из цепкой обычно памяти лица всех, любезно поздравлявших сегодня молодоженов, демонический инквизитор обернулся, застегивая манжеты.

Синие глаза обшарили фигуру старика. Тот производил впечатление человека вполне обычного, вот только руки.

Синие глаза чуть сощурились. Морщинистые руки неизвестного господина были сложены таким образом, чтобы молниеносно сотворить заклинание без словесной формулы. То самое положение рук, к которому начинал привыкать и он сам, дабы впоследствии творить магию даже и без помощи жестов, одним лишь взглядом. Учитывая возраст вошедшего, не исключено, что он владел и этой техникой тоже.

Мортимер, доверяя собственному рассудку куда больше, чем неразвитому чутью, немедленно причислил собеседника к опасным одарённым, несмотря на слабую ауру.

- Простите меня и вы, я, к сожалению не могу припомнить, с кем имею честь, мистер...? - вопросительно приподняв брови и деликатно улыбнувшись, произнес виновник торжества, один из них, когда его внешний вид, наконец, пришел в полное соответствие с самообладанием.

Галстук на шее плотно завязан, ладно подогнанный пиджак тяжеловато лег на больное плечо.

Не самое подходящее место для приватных бесед, но...

- Что у вас за сообщение? И от кого?

 

Визитер терпеливо ожидал, пока Мортимер приведет себя в порядок, не выказывая и тени раздражения или желания поторопить молодого инквизитора. Не было заметно в нем и беспокойства, что приватность их разговора может в любой момент быть нарушена кем-нибудь еще, пожелавшим воспользоваться туалетом по прямому назначению.

- Мейсон. Адам Мейсон, - представился мужчина, губы его при этом тронула едва заметная улыбка. - Ваш отец, бывший инквизитор третьего ранга Рудольф Старр, сожалеет, что, по целому ряду причин, не может поздравить вас с женитьбой лично и желает вам счастья и долгой жизни. И просит вас не повторять его ошибок.

 

Этого имени не было в списках.

Ну разумеется.

Но и этого незнакомцу, привыкшему складывать руки обманчиво покойным жестом, показалось мало - имя было, конечно же, фальшивкой. Но фальшивкой особенной, со значением. Старик стоял и словно бы смеялся над одному ему понятной шуткой.

Волна раздражения объяла с головой и так же внезапно схлынула, оставив на пустынном берегу корчащихся на палящем солнце морских звёзд и жухлые водоросли.

- Кто?.. - здесь хвалебное самообладание изменило молодому инквизитору, голос сел. 

Он вдохнул глубже, потянув тесный галстук, в синих глазах что-то блеснуло.

- Что вы... - Мортимер споткнулся, пытаясь собраться с мыслями.

Этот человек знал слишком много. Быть может, он собирался шантажировать его дурным происхождением? Или просто зло подшутить, наслаждаясь чужой растерянностью.

Его отец умер. УМЕР. УМЕР!!

- У вас весьма дурное чувство юмора, кто бы вы ни были. - отчеканил он без тени веселья.

Подобного рода беседы, какова бы ни была их цель, совершенно неуместны на свадьбе.

- Мой отец умер. - сказал Мортимер почти спокойно. - Давным-давно.

 Поделившись этой деталью своей биографии, Мортимер сделал попытку обойти злокозненного старика, и вернуться к столу. 

 

- Безусловно, для мира и близких мистер Старр умер довольно давно, - обойти мистера Мейсона, не применяя, конечно, неджентльменских методов, отчего-то не получалось, он, не сделав ни единого лишнего движения, оказался на пути Мортимера словно сам по себе. - Но, скажем так, официальное и реальное положения дел только собираются наложиться друг на друга в идеальном совпадении. Ваш отец вряд ли переживет этот год, здоровье его изрядно пошатнулось, несмотря на все усилия положенного ему целителя. Лишь поэтому он решился передать вам эту последнюю весть о себе. А мы любезно согласились ему в этом помочь.

Лишь выпустив эту парфянскую стрелу, мистер Мейсон отшагнул в сторону, освобождая выход из уборной и, в свою очередь, проходя к зеркалу над умывальником, чтобы поправить собственный галстук, на какие-то миллиметры сдвинувшийся от назначенного ему положения.

 

 

Наверное, в глубине души, Мортимер понял это с самого начала - старик лгал насчет своего имени, но все остальное было чистой правдой. 

Наверное, он даже поймет и примет это. Когда-нибудь. Сейчас же мистер Смит выслушал разъяснения и уточнения фальшивого Адама Мейсона с равнодушием, поразившим даже его самого. Скользнув по морщинистому лицу взглядом человека, которому только что сообщили, что на обед будет вместо птицы рыба, он кивнул, и вышел в коридор.

Ноги несли его обратно, не нуждаясь в отчетливых командах разума. Он должен был вернуться к гостям. К Беа.

Он вернулся и сел на свое место. 

В голове стучала только одна мысль: его отец, жалкий, слабый, от всей души презираемый собственным сыном отец все это время, все годы, был жив!

А теперь - умирает.

 

 

Мортимер уже не видел, как в глазах пожилого человека, назвавшегося Адамом Мейсоном, на секунду мелькнула неуверенность. Похоже, реакции от него ожидали совсем иной.

В банкетном зале, между тем, все было по прежнему. Сдержанный гул голосов ведущих беседы ни о чем гостей все также плескался под потолком, Беатрис о чем-то разговаривала с матерью, на губах ее то и дело появлялась чуточку смущенная, но счастливая улыбка. Которая, впрочем, мгновенно померкла, стоило ей перевести взгляд на приближающегося Мортимера. Они жили вместе уже год, вместе же росли и прошли через тяжелые испытания, так что ей не составило труда понять, что за внешним фасадом спокойствия ее любимый сейчас совершенно оглушен и потрясен. Пожалуй, таким же он был лишь раз на памяти Беатрис - когда вновь вскрылись исцеленные, казалось бы, навсегда, стигмы.

Мелисса, чутко отреагировав на выражение лица Беатрис, тоже взглянула на Мортимера и от нее также не укрылось состояние ее сына. Изменение было столь резким и кардинальным, что сделать вывод было просто, что-то произошло, пока он отсутствовал. Найдя взглядом начальника охраны, Мелисса коротко кивнула в сторону двери уборной и сделала условный жест: "Проверить, доложить. Быстро". Подобравшийся и насторожившийся мужчина неопределенного возраста, наверное, хотел бы броситься выполнять бегом, но принудил себя двигаться прогулочным, неспешным шагом, лишь коснулся уха словно невзначай и, если не знать, на что смотреть, можно было и пропустить короткое шевеление, перемену в до этого спокойном настрое многочисленных сотрудников охраны.

- Что случилось? - тихо спросила Беатрис, склонившись к Мортимеру, когда тот сел рядом с ней, в серых глазах отчетливо светилась тревога и беспокойство.

 

Судя по всему, ситуация эта была столь неожиданной, что даже сам Мортимер не знал бы, что ожидать от себя самого в таком случае.

Охрана немедленно испарилась и жених запоздало понял, что, наверное, сейчас того человека ищут. Пускай.

Сумел войти, сумеет и выйти.

Пусть катится к чертям.

Губы подрагивали, вопреки отчётливому приказанию рассудка, так и норовя сложиться в усмешку, полную горечи и яда. Борьба хаотического и упорядоченного шла с переменным успехом, и потому выражение лица молодого инквизитора сделалось пугающе неспокойным.

Синие глаза наткнулись на взволнованные серые.

Потребовалось усилие, чтобы вспомнить: ему что-то говорили, да, точно. Это был голос Беатрис.

- Нет. - ложь далась привычно легко, правда теперь в ней не было никакого смысла, да и Мортимер не особенно заботился о том, чтобы все выглядело правдоподобно.

- Нет, сегодня ничего. Ничего не случилось.. 

Голос понизился до шёпота, Мортимер резко встал, едва не уронив стул.

- Мне нужно... - он застыл глядя перед собой, привычным успокаивающим жестом приглаживая ладонью волосы. Взгляд упал на мать и выражение его переменилось.

Казалось, эта женщина, которая вырастила его, придала ему немного сил. Ещё немного сил для того, чтобы лгать окружающим.

"Не при гостях."

- Прости, любовь моя. - склонившись, он поцеловал Беа руку.

- Мне нужно..  матушка, на пару слов, прошу. - беспомощно оглядевшись, уставился в стену. - Есть здесь.. какой-нибудь кабинет? 

 

 

Беатрис не поверила его словам, но, обезоруженная обращением и поцелуем, как и всегда, отступила, не став задавать новых вопросов.

- Хорошо, - ответила она. - Мы с мамой пока присмотрим за всем тут.

Мелисса, беспокойно смотревшая на Мортимера, отчасти успокоилась, согретая использованным им обращением к ней, но на лице ее отчетливо проявилась жесткость, едва она увидела вышедшего из уборной начальника охраны, мужчина едва заметно покачал головой, внутри было пусто. Молодой инквизитор все предугадал правильно, мистер Мейсон действительно имел пути не только входа, но и отхода.

- Найдется, - кивнула она, снова смягчаясь, едва взглянула на сына. - Пойдем, родной.

Взбудораженная атмосфера празднования постепенно возвращалась в свое первоначальное состояние, приумолкшие было разговоры снова возобновились, едва Мелисса и Мортимер скрылись в коридоре, ведущем к отдельным кабинетам, где можно было найти нужное уединение как для приватного разговора, так и чтобы неторопливо выкурить одну из дорогих гаванских сигар или насладиться редким купажом чая с Шри-Ланки. Интерьер помещения соответствовал стилю всего ресторана, дорогая мебель из натурального дерева, обшитая натуральной же кожей, артефактная система вентилирования, искусно замаскированная под охотничьи трофеи на стене, самый настоящий камин, по теплому времени не используемый, но со стопкой источающих лесной аромат сосновых поленьев внутри.

- Что случилось? - повторила Мелисса вопрос Беатрис, заданный несколько ранее, встав у кресла, но не спеша садиться в него, с беспокойством глядя на Мортимера. - Ты словно сам не свой.

 

Сын не отвечал.

Кабинет был и впрямь хорош, но обстановка, сигары, да и все остальное тоже, его сейчас не интересовали. Мортимер прошел к окну вошедшей уже в привычку самую малость прихрамывающей походкой и выглянул на улицу. 

Испепеляющий все живое огненный шар низко висел в августовском небе цвета кобальта.

Ласковый голос матери почти причинял физическую боль.

- Адам Мейсон. - произнес он самым ровным, самым спокойным голосом, на какой только был способен, по-прежнему глядя в окно, словно именно там ждал его ответ на свой вопрос. - Это имя тебе что-нибудь говорит?

 

Мелисса тревожно нахмурилась, подходя ближе к сыну, его состояние ей категорически не нравилось. И, судя по тому, как напряглись ее скулы, озвученное имя действительно вызвало некий, не самый приятный, отклик.

- Мне не знаком никто с таким именем. Но, я также знаю, что его используют как псевдоним представители Иллюминатов, закрытой группы людей в высших слоях мировой власти. С тобой говорил кто-то из них? Там, в уборной?

Сложить два и два и сделать правильный вывод Мелиссе было несложно. Оставалось только узнать, что могло вызвать у Мортимера такую реакцию. "Вряд ли предложение о вербовке. Разве что...они хотят использовать его против меня?", - подумала Мелисса, с беспокойством глядя на сына.

 

Мелисса подошла ближе, и когда дистанция сделалась слишком.. родственной, Мортимер сделал шаг в сторону, восстанавливая ее до более нейтральных размеров. 

- Я не знаю, кто со мной говорил. - отозвался приемный сын несколько резче, чем планировал. 

Он бросил на мать короткий взгляд и снова сумрачно вперился в окно. Псевдоним. Позывной. Тайное общество под названием "Дети Света", "Просвещенные" и так далее. Организация настолько секретная, что официально признана несуществующей в природе. 

Выходит, они все-таки существовали, эти Иллюминаты? Неважно. 

Это всего лишь еще одна ложь среди множеств и множеств.

- Он сказал.. - голос слушался с трудом, слова приходилось выдавливать из горла едва ли не насильно. - ..что мой отец, Рудольф Старр, павший инквизитор, жив. Он передал мне послание от него.

Вот так просто. Ничего особенно. Беатрис была не вполне права, когда не поверила ни единому слову. Все случилось действительно не сегодня. Гораздо раньше. Много лет назад. И теперь они лишь имели дело с последствиями.

 

То, как Мортимер отшагнул от нее, вызвало у Мелиссы боль в груди, она погрустнела и осталась стоять, где была, не делая более попыток приблизиться. А потом, пожалуй, Мортимер стал свидетелем редчайшего события - его мать пришла в ярость, которую с трудом могла сдержать.

- Сволочи! - тихо, но с чувством проговорила она. - Нашли же время и место!

Пришлось закрыть глаза и сделать несколько глубоких вздохов, чтобы успокоиться хоть немного, сжавшиеся в кулаки изящные ладони снова разжались. Мысли о том, что она сделает с Иллюминатами за эту мелочную выходку, могли подождать.

- Его отправили на остров в Атлантическом океане, в пожизненное затворничество, - не стала отпираться Мелисса. - И это было мое решение, не говорить тебе и сестре про то, что он все еще жив. Я сочла, что так будет лучше.

 

 

Мортимер продолжал упрямо смотреть в окно, но ничего не видел. 

- Значит, это правда. - скрипнули зубы.

Где-то внутри еще жила маленькая надежда (или, быть может, опасение?) что старик солгал. Просто злая шутка, манипуляция, шантаж.

Но нет. 

Маленький остров в Атлантическом океане, где люди пожинают плоды собственных ошибок. Много-много лет. Почему-то, это представилось ему очень живо.

- Сколько еще ты собиралась молчать? - голосом, свойственным скорее нервному подростку, нежели молодому мужчине с проседью на висках, поинтересовался Мортимер, поворачиваясь, наконец, к приемной матери лицом.

Бледность, синеватые губы, болезненный блеск глаз - внезапный приступ лихорадки неизвестной этиологии.

- Да, я помню, ты сочинила эту милую историю, чтобы не слишком травмировать детей. Хорошо. Это мне ясно.  - отрывисто, чуть задыхаясь, продолжал он, болезненно морщась. - Но потом.. потом.. - странный хриплый звук вырвался из перекрытого спазмом горла. - ..когда я вернулся оттуда..

Он тяжело задышал, усилием держа руки вытянутыми вниз, только пальцы, затянутые в светлые, праздничные перчатки, отчаянно дрожали.

- Или, может, - красивое лицо исказилось. - ты ждала, пока он умрет? Если бы он умер, не пришлось бы ничего объяснять, верно? Что ж, расчет был верный. Он умирает. 

Слова падали, что свинцовые капли, едкие и обжигающие, в омут тишины уединенной комнатки, и там застывали навсегда. В отличии от сестры, Мортимер никогда кричал. Почитал это низким проявлением слабости характера, разума, воли, которые, по его же собственному убеждению, и были в нем одними из не столь малочисленных сильных сторон.

Как он заблуждался:

- КАК ТЫ МОГЛА МНЕ НЕ СКАЗАТЬ?!

Пальцы скрючило болезненной судорогой, раздался хлопок. Что-то яркое вырвалось наружу мгновенно расширившейся до размеров комнаты обжигающей сферой, не обуглив, но оплавив ворсинки на коврах, обоях, испачкав сажей мебель. А после исчезло так же быстро, как и возникло.

 

Мелисса успела прикрыть лицо мгновенно покрывшимися топазовой коркой руками, но даже так волна окутавшего ее кратковременного жара закрутила, а затем и сожгла ресницы, досталось и собранным в высокую прическу волосам, по комнате поплыл запах паленого волоса, шелковое вечернее платье также обзавелось несколькими подпалинами, выделившимся на бежевого цвета ткани уродливыми черным пятнами.

- Прочь, - холодно бросила она сунувшейся было внутрь охране, разумеется, почувствовавшей всплеск магического Дара. Охранники намек поняли правильно и поспешно скрылись за дверью, отложив оценку нанесенного ущерба на более позднее время. Взгляд Мелиссы, вернувшийся к Мортимеру, заметно смягчился, она вздохнула и покачала головой.  - Это было тяжело, но есть вещи, которые лучше не знать, родной. Не всякая правда служит во благо.

Снова вздохнув, Мелисса в который раз попыталась подойти к Мортимеру поближе, в извечном материнском желании обнять и утешить.

- Я никогда не рассказала бы тебе. Поступить с тобой так было бы куда более жестоко, чем не говорить вовсе.

 

Мортимер ненавидел себя сейчас за то, что как в глубоком детстве, желал найти спасение и утешение в объятиях нежных материнских рук. В объятиях женщины, старше его на сотни лет, и до сих пор решающей за него, что он должен знать, а что нет. Вот что причиняло ему самую сильную боль.

Магическая вспышка иссушила внутренние резервы и теперь лихорадка брала свое, крупная дрожь била его всего. Он не сделал шага ей на встречу. Он вообще не знал теперь, сможет ли снова называть ее не по имени.

- Ты должна была сказать. Обязана! - оборвал он, недослушав. - Это же мой отец! Моя кровь!

Чувствуя, как вновь затапливает разум ярость, смолк на несколько секунд, и тяжело дышал.

Что дальше, Лилит - не казнена? Не ее голова отделилась от тела? Не ее прах развеян был над Атлантическим океаном?

Он помнил эти истории до буквы. До ритуально значимой запятой. Иногда они даже снились ему. И что же теперь? Снова ложь?

- Это - мое. Моя история. Моя боль. - помассировав переносицу пальцами, произнес он тихо и хрипло. - Ты не можешь решать за меня, что мне надо знать, а что нет. Как я могу теперь тебе верить?

 

Оставшийся шаг Мелисса прошла сама и мягко положила Мортимеру ладони на плечи в жесте утешения.

- Ты прав. Я не знаю, как тебе теперь верить чему угодно, исходящему от меня. На этот вопрос ты можешь ответить только сам, - ответила она, отчаянно сопротивляясь жгучему, такому человеческому желанию вывалить ему на голову вообще все, что знала про чудовищные планы Лилит, готовой превратить свою плоть и кровь, Мортимера и Морин, в живой инструмент достижения абсолютной власти, средство получения оружия, перед которым, быть может, не устоят ни Ад, ни Небеса, как бы ни был мал на это шанс. Про уготованную им изначально своей же матерью судьбу. За это ей до сих пор хотелось казнить Лилит второй раз. Останавливало ее, как и всегда, одно и то же - понимание, что этой правды он попросту не выдержит, если уж для нее это было чудовищно, то ему будет во сто крат тяжелее.

- Но, как бы то ни было, я не перестану любить тебя, как своего собственного сына, - закончила она, почувствовав, как по щеке побежала слеза. Ей было грустно, что она так поступила с Мортимером, но иного выхода она не видела, ни тогда, ни сейчас.

 

 

Женские руки легли на плечи и, спустя несколько секунд, когда губы перестали непроизвольно кривиться, а глаза перестало нестерпимо жечь, Мортимер склонился. На выдохе обнял мать за плечи, так, как не обнимал лет, наверное, с восьми. 

Шила в мешке не утаишь, но.. был ли теперь смысл обсуждать это?

Молодой инквизитор отстранил мать от себя, придерживая ладонями за плечи и испытующе заглянул в глаза:

- Я хочу его видеть.

"Пока он еще жив." - не прозвучало, но повисло в воздухе.

 

 

Прерывисто вздохнув, Мелисса закрыла глаза, всецело отдаваясь сыновним объятиям. И коротко, решительно кивнула, когда Мортимер озвучил свою просьбу. Что ж, теперь действительно не имело смысла скрывать отца от  сына.

- Хорошо, я все устрою. Только будь осторожен, когда будешь с ним общаться, ладно? Мы так и не смогли доподлинно установить, что Лилит не оставила в нем ничего, что может угрожать вам с Морин, так или иначе. Я...наверное, я никогда не перестану бояться потерять тебя, прости. Когда вы пропали...я..., - голос Мелиссы дрогнул, на нее вновь нахлынул тот смертельный холод, когда им сообщили о произошедшем на острове. Она снова вздохнула, восстанавливая дыхание и самообладание.

 

 

Не встретив ни малейшего сопротивления желанию, противоречащему буквально всему, что Мортимер говорил и думал о своих предках, он успокоился весьма быстро. 

И только теперь увидел, что успел натворить. Тихо вздохнул и поцеловал мать в щеку.

- Прости. - за крик, за огонь, за то, что невольно заставил испытать этот страх потери.

Пожалуй, за все разом.

- Платье теперь испорчено.. - молодой инквизитор, будто бы забыв о семейных неурядицах вовсе, качнул головой. - Надо послать за другим или.. быть может, навести иллюзию?

 

 

На губах Мелиссы заиграла слабая, но искренняя улыбка, она также в ответ коснулась его щеки, но уже ладонью.

- Ничего страшного. А за платьем, думаю, лучше послать, часть гостей распознает иллюзию и будет думать, что случилось. Уверена, всплеск Дара и так их уже изрядно озадачил.

Словно услышав, что ее здесь упоминали, в комнату заглянула Ирисса, взгляд ее профессионально цепко прошелся как по сестре, так и по Мортимеру.

- Я не помешала? - спросила она, закрывая дверь за собой.

- Ты как раз вовремя, - улыбнулась ей Мелисса. - Мне нужно новое платье, пошли кого-нибудь из охраны, пожалуйста. И нужно договориться с управляющим ресторана о возмещении ущерба. Как там гости?

- Хорошо, я этим займусь. Гости, я бы сказала, самую малость обеспокоились, но пока держат это при себе. Беатрис я тоже успокоила, она уже хотела мчаться к вам, сюда, - добавила Ирисса, с самым мягким укором, на какой была способна, посмотрев на Мортимера.

 

 

Расценив взгляд тещи, как две капли воды похожей на его собственную мать, как побудительный мотив к действию, Мортимер кивнул и отошел к зеркалу. С минуту он проверял, все ли в порядке с его костюмом.

- В таком случае, я вернусь к гостям. - сообщил он сестрам-долгожительницам, и, элегантно поклонившись, вышел.

 

***

Лиловые, словно подбой плаща лондонского денди, сумерки окутали столицу Метрополии, пробуждая к жизни прямоугольники окон, желтые там, где для освещения все еще использовался газ и белесые там, где правило бал  электричество. Последних было уже существенно больше, но, как и всегда в Лондоне, в некоторые его районы прогресс доходил несколько медленнее, чем в другие. Бросили разноцветные блики на кирпичные стены неоновые огни реклам, район Ковент-Гарден лишь только начинал пробуждаться к своей настоящей жизни, когда большинство горожан будет ложиться спать, веселье в его многочисленных заведениях еще даже не наберет полного размаха.

Все это, впрочем, оставалось по другую сторону прохладных стекол и плотных занавесок окон квартиры жилого (и весьма дорогого) дома по Шелтон-стрит. Беатрис только вернулась из душа и, устроившись перед трюмо в шелковом халате, раз за разом проводила по волосам расческой, задумчиво поглядывая на Мортимера, видневшегося в отражении зеркала.

- Все в порядке? - наконец, повернувшись к нему лицом, спросила Беатрис. Как и, наверное, всегда бывает с женщинами, вопрос ее мучил совсем иной, нежели тот, что был озвучен, но об этом новоиспеченному супругу, видимо, предлагалось догадаться самому.

 

 

Остаток праздничного дня прошел в полусне. Мортимер продолжал вести себя, как подобает, но в увеселении гостей более участия не принимал, и был рад, когда все это закончилось.

Теперь он сидел в своем любимом, обретшим этот почетный статус в первые недели прошедшего года, кресле, расположенном возле окна в гостиной. Кресло это было прекрасно во всех отношениях: сидя в нем можно было выглянуть в окно, дотянуться до книжного шкафа, и до письменного стола, на котором стоял бокал с разогретым, настоянным на специях, легким вином.

Облачившись, как и Беа, в домашнее, мистер Смит, узаконивший нынче статус своей супруги, как полагается приличному человеку, сидел в кресле и задумчиво перелистывал аристотелеву "Метафизику". Впрочем, форма, материя и цель слабо отпечатывались в сознании, занятом совсем другими мыслями. 

Синие глаза скользили по верхнему краю книжного корешка, едва задевая взглядом текст. Его до смерти интересовало, как быстро матушка "все устроит", но торопить ее прямо сейчас было бы, наверное, проявлением дурного тона. 

Голос Беатрис вывел его из задумчивости и "Метафизика" отправилась на стол, а новоиспеченный муж подошел ближе и положил ладони в домашних, специальных "книжных" перчатках жене на плечи.

- Утомительный день. - признался он, наклоняясь и касаясь губами ее скулы, так, что отражение в зеркале стало несколько более интригующим, чем минуту назад. - Ты не устала?

 

- Насыщенный событиями, - согласилась Беатрис, с тихим вздохом удовольствия принимая ласковые прикосновения Мортимера и в ответ проведя ладонью по его волосам. Образ в отражении так и навевал воспоминания о совсем иной ночи, перед совсем иным зеркалом. - Я не думала, что будет именно так. Наверное, если бы знала, попросила бы организовать все поскромнее.

Кажется, ее намек или не был распознан, или же намеренно был оставлен без внимания, так что Беатрис решила спросить прямо.

- Ты просто сам не свой стал в какой-то момент. Мама сказала мне не волноваться, но я все равно беспокоюсь. За тебя.

 

Мортимер неплохо умел ускользать от ответа даже на столь прямолинейные вопросы. Но в этот раз, он, вероятно, счел это не целесообразным. 

Взглянув уже не на отражение, а непосредственно на свою супругу, подавил вздох и неспешно отошел к окну. Отодвинув штору, некоторое время смотрел на тот кусочек ночной столицы, что был оттуда виден.

- Я порядке. - отозвался он после некоторого раздумья. - Теперь в порядке. Просто.. мне сообщили нечто слишком неожиданное. Я был.. растерян.

 

- Чтобы выбить тебя из равновесия, новость должна была быть на самом деле ошеломляющей, - осторожно намекнула на свое желание узнать больше Беатрис, подходя к мужу и обнимая его сзади, привычно постаравшись не задеть стигматы. За год совместной жизни она приобрела немалый опыт, теперь это выходило почти машинально. - А еще мне показалось, что мама и тетя Мелисса были весьма рассержены, хоть и пытались это скрыть.

 

Кажется, мистер Смит издал какой-то не слишком почтительный смешок. 

- Как оказалось, они скрывали довольно много всего. - заметил Мортимер, еще, кажется, не до конца изжив обиду.

Да, разумеется, с матерью они помирились, но... но. 

Он взял ладонь Беатрис в свои и принялся бездумно перебирать тонкие пальчики. 

- Мой отец жив. Оказывается, он и теперь отбывает свое наказание в тюрьме где-то на островах. Неожиданная новость, неправда ли?

 

 

Новость действительно застала Беатрис врасплох, Мортимер мог ощутить, как она вздрогнула и застыла на несколько мгновений в ошеломлении. Конечно, Беатрис разделяла мнение своего мужа, тайны были в их семье обычным делом, узнав, что у кроатов в человеческом обличье дети могут быть только от таких же кроатов и зная, что твой отец обычный человек, сложно было бы об этом не задуматься. Но вот это...Заговорить она смогла не сразу.

- И ты узнал об этом только сейчас? Какой ужас, - сочувственно проговорила Беатрис. - Могу я отправиться с тобой?

Нетрудно было сделать вполне логичный вывод, что узнав о том, что его отец жив, Мортимер захочет его увидеть. И, раз уж он с мамой снова не разругался в пух и прах, в этом желании ему пошли навстречу.

 

- Да, все это время я был уверен, что он давно мертв. - задумчиво подтвердил молодой инквизитор. 

Классическая версия легенды включала в себя не пережившую родов мать и не перенесшего смерти возлюбленной отца, который отправился за ней вскоре. Затем выяснилось, что роды Лилит перенесла отлично. Но вот жить с отсеченной головой - с этим не могла ничем помочь даже демоническая кровь и разнообразные нечестивые ритуалы.

Впрочем, подумалось ему, если продавшиеся способны отращивать крылья, рога и хвосты, быть может, и с головой что-то можно придумать..  Этот бессмысленный образ вошел в сознание и тут же улетучился.

Его родной матери, наполовину демонице, отсекли голову спустя три дня после того, как она родила детей. А отец просто скончался от болезни спустя несколько лет. Тюрьма - не санаторий. И выглядело это вполне логично. 

До сегодняшнего дня.

Все эти годы, почти двадцать пять лет!

Перехватило горло. 

- Я не знаю.. - сказал он, когда вновь обрел способность говорить. - Я не знаю даже, смогу ли его видеть. Я всегда думал...

Снова повисло молчание. 

 

- Ты сильный, ты справишься, - с уверенностью ответила Беатрис, размыкая объятия, чтобы обойти Мортимера и заглянуть ему в глаза. - Несмотря ни на что. И ты не один. Что бы не произошло, о чем бы еще не рассказал твой отец и что бы не сделал, я всегда буду рядом с тобой, готовая помочь.

Обольстительно улыбнувшись, Беатрис пустила в ход, как она надеялась, ультимативное оружие в своем женском арсенале: приподнявшись на цыпочки, она приблизила свои губы к губам Мортимера и тихо прошептала:

- Старые тайны и новые, я думаю, это может подождать до утра. А у нас с тобой есть куда более приятное занятие на сегодня, не так ли?

 

Мортимер заглянул супруге в глаза и улыбнулся своей особенной - почти демонической улыбкой. 

К собственному удивлению, тайны не желали покидать голову ни до утра, ни даже на час. Мысли копошились, словно черви, не давай разуму покоя, но портить этот день Беа было бы с его стороны слишком уж.. эгоистично. Обдумать все он сможет потом, когда станет всю ночь без сна глядеть в потолок, и, быть может, под утро что-то запишет, а сейчас:

"Вся прелесть воплотилась в ней одной — Дракона взлет и феникса паренье!"

- Конечно, любовь моя. 

Hide

.

И еще какое-то время спустя

 

Как оказалось, Мелисса действительно развила бурную деятельность, уже на второй день супружеской жизни навестив Мортимера, чтобы обговорить детали предстоящего визита к его отцу. Оставлять их наедине запрещалось правилами, при любом контакте должен был присутствовать еще один сотрудник Инквизиции, так что, по сути, выбор сводился к тому, будет это сторонний человек или же кто-то знакомый. Беатрис без колебаний согласилась занять это место, а Мелисса обещала уладить все формальности. Официально они оба направлялись в командировку в Мадрид, по "служебной необходимости". А уже там они должны были взойти на борт "Серой гончей", спецтранспорта Инквизиции, доставлявшего на такие вот, тюремные острова, провизию и прочие припасы.

Отправление было запланировано через неделю и еще пять дней, в общей сложности, должен был занять путь до острова Святой Елены, где и нашел свое последнее пристанище Рудольф Старр.

Спецтранспорт Инквизиции "Серая гончая" оказался крепко сбитым дирижаблем, с виду побывавшем во всех передрягах, каких только можно.

Показать контент

1491083369126875826.jpg.a5df277feeb344c0356ac0f107224094.jpg.ed97465c89883cd135e61a785ef6b689.jpg

Hide

Однако же, нити артефактного плетения на нем были наложены профессионалом, а немногочисленный экипаж, несмотря на немногословность и угрюмость, работал с той же надежностью и точностью, что и швейцарские часы. Скорость дирижабль развивал вполне неплохую, резво набирая и сбрасывая высоту при смене ветровых потоков. Делалось это для поддержания на удивление высокой скорости хода, которую "Гончая" продемонстрировала, впрочем, только когда берег Испании скрылся из виду и вокруг вольно раскинулись кажущиеся бесконечными воды Атлантического океана. Маршрут движения был проложен так, чтобы избегать активных судоходных линий и не приближаться к берегам Африки, так что вид из окна обещал не меняться практически всю дорогу.

 

 

Со дня свадьбы Мортимер не вспоминал о поездке вслух больше ни разу, но некоторое нервное напряжение, не оставлявшее его, чувствовалось в том, как он перелистывал книги во время всегдашнего вечернего чтения, как молча глядел в окно.

Только единожды нарушив это негласное правило, когда мать приехала обсудить подробности поездки. В остальном могло показаться, что до самого дня отъезда он и вовсе позабыл об этом. 

Мадрид остался там, за пределами стен столичного вокзала, где инквизиторская чета пересела с одного дирижабля на другой. Как и творения скандально известного Гауди, огульно обвиненного в одержимости за вызывающий стиль его архитектурных творений, но, к счастью для многочисленных поклонников и к огорчению редких, и от того особенно пылких, хулителей. 

Теперь их путь лежал к никому неизвестному островку, затерянному среди океанических вод, где-то между Африкой и Южной Америкой. Лишь обладатели весьма малопопулярных увлечений могли бы припомнить, что какой-то португалец в самом начале шестнадцатого века открыл крошечный островок в день святой Елены, в результате чего тот и получил свое имя.

На этом клочке суши не было туземцев, равно как и любого зверья, хищного или травоядного. Зато имелись вулканы, склоны которых покрывали сплошь причудливые, нигде более не произрастающие деревья, да птицы, но вскоре все изменилось. Небольшое изолированное поселение со скалистыми берегами прекрасно подходило для того, чтобы в конце концов превратить его в форпост на границе Империи.

Все это Мортимер узнал из соответствующего, предусмотрительно прихваченного в дорогу, тома последнего издания Encyclopædia Britannica, в котором имелись описания даже самых удаленных от метрополии уголков земного шара, где простиралась длань британского владычества. Но в энциклопедию попадало далеко не все.

Например, там ни слова не было сказано о том, что на острове св. Елены расположена одна из "покаянных" тюрем, в которых отбывали свое наказание узники, замаравшие высокое звание носителя святого дара настолько, что не могли или не могли быть допущены служить. Почти все таковые заведения находились в управлении тринадцатого отдела, того самого, к которому принадлежал павший греческий инквизитор с демоническим клеймом на плече. По крайней мере, так говорили. Еще поговаривали о том, что охрана, целиком состоящая из инквизиторов и экзорцистов, брала на себя обет молчания по отношению к узникам.

Каждый из них должен был сосредоточиться на раскаянии, коему способствовало одиночество. Бедный дом, душеспасительные книги, небольшой кусочек земли для прогулок и тяжелое молчание в краткие минуты передач провианта и необходимых в быту вещей.

Да еще строжайший запрет даже приближаться к форту. За провинившимся наблюдали издали, не вмешиваясь в его жизнь даже тогда, когда редкий узник решился бы оборвать ее сам.

Так говорили.

Со вздохом Мортимер закрыл энциклопедический том и уставился в иллюминатор, за которым простиралась лишь вода, подернутая рябью волн, да небо, в конце концов сливавшееся с нею за горизонтом. Амулет скрывающий ауру у него, разумеется, забрали, под предлогом тщательного исследования. С тех пор прошел уже год, но исследования так и не закончились.

Необъяснимая тоска по крошечному паучку с черным камнем бередила душу. Словно надев его, он обретал невидимость. Способности скрываться от слишком проницательных глаз не хватало в последние дни особенно остро. 

 

 

Беатрис вела себя, как подобает примерной викторианской жене, молчаливо следуя за своим мужем и предоставляя ему принимать решения. Выбивался из образа только чересчур пристальный и уверенный взгляд серых глаз, успевавших, кажется, заметить и оценить все и всех вокруг. Неизвестно, что такого ей сказала мать, но, кажется, Беатрис не исключала, что им могут и помешать добраться до конечной точки их маршрута. В любом случае, верный кольт был у нее под рукой на всем протяжении пути и она даже не пыталась скрывать своей готовности пустить его в дело.

Вот и сейчас, пока Мортимер занимал себя чтением, Беатрис в тысячный раз чистила свое оружие, но тут же отвлеклась, услышав его тихий вздох.

- Надо было взять с собой спицы и шерсть. К прибытию на остров уже связала бы тебе шарф. А к возвращению в Лондон, может, и свитер, - пошутила она, пытаясь поднять Мортимеру настроение. В шутке, впрочем, была и доля правды, еду им, как и экипажу, готовил корабельный кок (несмотря на то, что покорял дирижабль воздушную стихию, он все равно считался кораблем, просто летающим), а уборка, благодаря небольшой площади каюты, обусловленной не слишком большими габаритами дирижабля, отнимала исчезающе малую фракцию отведенного на ожидание времени. Была, конечно, смотровая площадка на корме и носу дирижабля, но не будешь же там проводить все время? Так что Беатрис временами откровенно маялась от безделья, к которому, как оказалось, совершенно не привыкла.

 

- Благодарю, но я слишком боюсь стать похожим на добрую старушку, чтобы позволить себе носить свитера. - в недрах своего набитого разносортными знаниями мозга имелось много довольно странных вещей. - Кроме того, шерсть колючая.

Мортимер, в силу проблем, доставленных ему наследственностью, избегал любых тканей, способных раздражать кожу. А если избегать не получалось, становился сам невероятно раздражающим субъектом.

- Ещё немного, и ты сотрешь его в порошок. - заметил инквизитор, оставив созерцание пейзажа и предпочтя ему молодую супругу, уделявшую своему пистолету столько внимания, что впору было начинать ревновать. - В чем дело? Ты нервничаешь?

 

 

- Да. И даже это занятие перестало меня успокаивать, - с тихим вздохом признала Беатрис, откладывая в сторону замшевую тряпочку и, встав из-за столика, прошла к мужу, намереваясь уютно устроиться в его объятиях, ласково провела ладонью по его щеке. Но, несмотря на заботу и любовь, взгляд серых глаз таил все ту же серьезность и настороженность, что и раньше.

- Я волнуюсь. О том, что может рассказать твой отец. Как это скажется на тебе. И о том, что может случиться в пути и во время встречи. Перед отбытием мама попросила меня быть особенно бдительной, потому что Иллюминаты ничего не делают просто так, а значит, ничего еще не закончилось. И если они метят причинить боль нашей семье, то я не знаю, что справится с этим лучше, чем потеря сразу двух любимых детей.

 

 

- Твоя матушка - сама предупредительность и такт. - изначально Мортимер не собирался быть настолько гадким, но что-то пошло не по плану, и вместо нескольких капель, плотину, привычно удерживающую стихийные разливы сарказма и яда, буквально прорвало.

Молодой супруг медленно выдохнул и стиснул зубы.

Опять. 

Или следовало бы сказать "снова"? Не то чтобы тайные намерения организации с почти что божественным уровнем секретности сами по себе могли бы стать неожиданностью, но ПОЧЕМУ, черт побери, так необходимо всякий раз обходить его столь демонстративно? 

Впрочем, не исключено, что новоиспеченная теща просто держала его за идиота. Или же они с Мелиссой обе были просто слишком старыми. Или слишком родня своей лживой до мозга костей сестре. Или все это разом.

Он не знал, что раздражало его больше: то, что информация, касающаяся его напрямую, в очередной раз едва не прошла мимо, или то, что скрытность и манипуляции кому-то удается куда лучше, чем ему самому.

- Знаешь, от них я теперь готов ожидать чего угодно, но ты.. - губы сжались в тонкую линию, а крылья носа слегка затрепетали, выдавая неадекватную незначительной,  в общем, новости, степень раздражения. - И когда же я должен был узнать, что в пути на нас могут напасть? Непосредственно во время события?

 

 

Беатрис вздохнула и покачала головой, виновато взглянув на мужа. Отчего-то она только сейчас задумалась, что, по сути, приняла решение за него, даже не спросив. В точности так, как поступали и ее мама, и тетя. С этой позиции раздражительность Мортимера была вполне логичной, хотя и вызывала у Беатрис ответную волну того же чувства, порожденную скорее упрямством, чем реальной причиной.

- Тебе и так хватало хлопот, я не хотела взваливать на тебя еще и это. Да и мама сказала, что нас защитят в пути. Хотя я, сколько не смотрела по сторонам, так никого и не заметила.

Помолчав, Беатрис отвела взгляд в сторону.

- Прости. Надо было тебе сразу сказать.

 

 

Мортимер встал со своего места рывком, то ли не расслышав последних слов, то ли не желая их слышать прямо сейчас.

Ах, это прекрасное чувство, когда ты вновь превращаешься в бессловесное тело, подлежащее доставке из пункта "А" в пункт "Б". Тело, не способное принимать решения, не способное обороняться. Не заслуживающее даже знать то, что и другие. Одним словом, представляющее из себя беспомощное ничтожество.

Да, разумеется, их всегда сопровождает охрана, но ведь Беатрис предупредили. А его - нет.

Уставившись через иллюминатор вниз, на далекую сизую гладь моря, щуря от бликов сапфировые глаза, не без мазохистского наслаждения демонический инквизитор упоенно крушил попытку Беатрис загасить возможный конфликт в зародыше. Ведь задето было самое чувствительное - гордость. Чувство, пребывающее в воспаленном состоянии большую часть его жизни.

- НЕ НАДО.. - пальцы бесшумно сомкнулись, пропитывая перчатки сукровицей, а голос, сперва вышедший за рамки допустимого тона, быстро вернулся к подобию спокойствия. - вести себя, как.. 

Эта мысль осталась незаконченной, ибо простор для вариантов имелся изрядный. Пар вышел в свисток, и голос кузена стал несколько менее напряженным, донося в очередной раз, казалось бы, очевидную всему семейству мысль:

- Это мой отец. И это мои хлопоты. И я хочу быть в курсе ВСЕГО! - шумно вздохнув, он прикрыл лицо ладонью, вопрошая уже скорее в воздух. - Господи.. кто станет уважать меня на службе, если моя собственная жена не в силах делать это?

 

 

Беатрис снова тихо, сожалеюще вздохнула, мимолетно подумав, что хорошо, что она не успела устроиться у Мортимера на коленях, как сперва хотела, слетела бы сейчас на пол. Судя по всему, она снова щедро сыпанула ему соль на раны и теперь придется постараться, заглаживая свою вину.

Несмотря на соответствующие мысли, в груди шевелился и червячок обиды, ведь она заботилась о нем, а не намеревалась унизить.

- Морти, ну прости, - просяще проговорила она, шагнув вперед, к манящей, несмотря ни на что, мужской спине и прижалась к Мортимеру сзади. Ей нравилось, как он закрывал ее собой в такие моменты, словно надежное укрытие ото всех невзгод. - Я исправлюсь. И буду рассказывать все.

 

 

Узкие ладошки кузины скользнули вперёд, обхватили его и Мортимер тихо вздохнул. Раздражение вышло из него, как воздух из проколотого воздушного шара. 

- Да будет так. - в голосе, в пику чрезмерно пафосной библейской фразе, чувствовалась лёгкая ироническая улыбка. 

Рассеянно глядя а иллюминатор, его пальцы в перчатке касались женской руки, мягко очерчивая ее контуры.

 

 

- Да будет так, - эхом откликнулась Беатрис, тоже улыбнувшись. То, что ее близость действовала на любимого умиротворяюще, всякий раз изрядно льстило ее женскому самолюбию. Потянуло снова сказать, как сильно она его любит и как ей хорошо рядом с ним, но нежелание нарушать воцарившуюся хрупкую тишину, такую мирную и уютную, пересилило, так что Беатрис просто еще раз прижалась крепче к Мортимеру, наслаждаясь моментом, пока он длился.

 

***

Прошло еще двое суток, прежде чем на горизонте показался искомый остров, омываемый волнами безмятежно отдыхающего под светом солнца океана. Казалось бы, место пожизненного заключения не должно, не имеет права иметь над собой такой хорошей погоды, но, похоже, природе сегодня было наплевать на символизм любого рода.

Сам остров оказался отнюдь не маленьким и, как стало понятно, когда дирижабль зашел на круг, готовясь снижаться для посадки, служил обиталищем далеко не для одного-единственного заключенного.

Показать контент

Saint_Helena_Island.thumb.jpg.f387fe9959808f5f35b43d78a3c451cd.jpg

Hide

В складках островных холмов можно было заметить аж пять небольших домов,  соединенных грунтовыми дорогами с фортом, чьи изогнутые овалом стены были сложены из обтесанных гранитных глыб. Между зубцов наблюдательных башен мелькали солнечные блики, за дирижаблем пристально следили при помощи биноклей.

Ввиду отсутствия традиционной причальной башни, "Гончая" использовала для посадки и швартовки весьма оригинальные устройства, похожие на китобойные гарпунные пушки. Принцип был примерно тот же, пушка (а их было четыре, по одной на каждый борт, нос и корму) выстреливала посадочный якорь на цепи, который имел на носу бур, шустро закапывавший якорь поглубже в землю, обеспечивая надежную фиксацию дирижабля у поверхности земли. Садился дирижабль на подготовленной площадке прямо рядом с фортом, под прицелом его немногочисленных пушек.

Мортимера и Беатрис уже ждали, человек в обычном монашеском балахоне, чей низко надвинутый капюшон прятал лицо встречающих в своей тени. Догадаться о том, что это мужчина, можно было только по фигуре пропорций Геракла и ауре, выдававшей в своем носителе инквизитора.

- Добро пожаловать на остров Святой Елены, коллеги, - проговорил мужчина, делая шаг вперед и откидывая капюшон.

Показать контент

3fe8f334932b.jpg.213d74c7762bbf621103e73f8657e07f.jpg

Hide
- Меня зовут Арчибальд Рамзи, инквизитор четвертого ранга, - представился он, протягивая Мортимеру руку для рукопожатия. - Моя коллега, Сесилия Рамзи, находится при заключенном, его здоровье сильно ухудшилось.

 

 

Мортимер не без раздражения нашел, что среди сотрудников тринадцатого отделения многовато греческих героев, словно именно по ширине плеч их туда и набирали. Однако, благоразумно оставил свои наблюдения при себе, тем более, что в последние сутки их путешествия ветер усилился и вовсе не такой могучий, как у Рамзи, организм демонического инквизитора страдал от чего-то, весьма напоминающего легкую форму морской болезни, проявления которого до конца еще не оставили его.

Комкая в одной руке платочек, который совсем недавно прижимал к губам просто на всякий случай, вторую мистер Смит подал, не снимая перчатки, разумеется, встречающему их господину.

- Мортимер Смит. - сообщил он, вероятно, то, что здесь и так уже знали. Добавлять "сын заключенного" не стал.

Вероятнее всего, знали здесь и об этом, но просвещать их на случай, если все же нет, потерянный близнец не собирался.

- А это моя жена. Беатрис.

Соблюдя таким образом этикет, насколько это возможно, и привычно скрыв болезненность от чрезмерно крепкого рукопожатия, не склонный сегодня к пространному разглагольствованию более, чем необходимо, Мортимер спросил:

- Когда я смогу его видеть?

 

 

Ответив коротким кивком вежливо склонившей голову Беатрис, как и положено супруге, стоявшей на шаг позади Мортимера, за его левым плечом, Рамзи с невозмутимым видом сделал жест рукой, указывая на дожидавшуюся своих пассажиров двуколку, в которую был запряжен неприхотливый ломовой конь.

- Если желаете, мы можем отправиться прямо сейчас, - спокойно-профессиональным тоном предложил он, не выказав и тени раздражения ни торопливостью гостя, ни самим внеплановым визитом не пойми кого.

Беатрис, задумчиво взглянув на инквизитора, решила задать вопрос:

- Сесилия Рамзи ваша жена?

- Да. Но, на самом деле, мы поначалу были просто однофамильцами, - впервые сквозь броню инквизитора пробилась новая эмоция, легкое смущение.

- Удивительное совпадение, - прокомментировала эту новость Беатрис.

- Да, бывают в жизни разные чудеса, - не стал спорить Рамзи.

 

 

Мортимер интереса к забавным семейным казусам не проявил. Поправив перчатки, он кивнул:

- Желаю.

И отправился к повозке, остановившись у подножки, чтобы предложить своей даме руку.

 

 

Просияв коллеге-инквизитору самую малость извиняющейся улыбкой, Беатрис следом за мужем прошла к повозке и благодарно приняла предложенную руку. Но только Мортимер мог ощутить легкое пожатие, как и отметить мимолетный тревожный взгляд серых глаз, адресованный ему с немым вопросом "Все в порядке?".

Арчибальд, снова не выказав никакого раздражения такой краткостью гостя, легко запрыгнул на козлы, отчего пружины рессор издали жалобный скрип, принимая на себя увеличившийся вес повозки, и взял в руки вожжи. Впрочем, вышколенный и спокойный конь в излишнем понукании не нуждался, послушно сдвинувшись с места и, кажется, вполне мог без особого труда утащить пятерых таких, как Рамзи.

Грунтовая дорога, несмотря на то, что выглядела не слишком часто используемой, поддерживалась в хорошем состоянии, поэтому двуколка шла по ней практически ровно и не прошло двадцати минут, как впереди показалась конечная цель путешествия Мортимера и Беатрис - одноэтажный домик, который, пожалуй, можно было даже назвать уютным.

Показать контент

1860056881_StHelena3.thumb.JPG.5bfd8a596b8f3721e5975b723109670d.JPG

Hide

И вот здесь уже можно было увидеть первые следы пренебрежения, ухоженность цветочных и овощных грядок нарушали постепенно захватывающие территорию сорняки, пропалывать которые было некому, кустарник просил садовых ножниц, а созревшие помидоры некому было сорвать и положить в корзинку, которая лежала там же, рядом с грядкой.

- Вот и приехали, - нарушил молчание, царившее в пути, Рамзи, привычно бдительно оглядывая дом.

 

 

Лишь пожав плечом на безмолвный вопрос Беатрис, Мортимер всю дорогу равнодушно глядел на дорогу, вряд ли, впрочем, обращая хоть толику внимания на необыкновенные реликтовые деревья и бесконечное разнообразие птиц.

В конце концов их долгий путь из Лондона в Мадрид, а оттуда в самое сердце Атлантики, был окончен. Кивнув головой размером с хороший чемодан конь стал. 

Мортимер тупо уставился на первые следы запустения. Будто бы жилец, ответственный за помидоры и настурции, уже умер. Одичавшие цветы оплетут крыльцо, крыша провалится..

Если, конечно, здесь не поселится кто-нибудь ещё, столь же непредусмотритедьный, наивный и неудачливый.

Демонический инквизитор сидел, ухватившись пальцами за край дверцы ещё с минуту. И только ощутив на себе вопросительные, недоуменные и какие угодно ещё взгляды, оторвался от двуколки и спрыгнул наземь.

- Значит я могу войти? - на всякий случай уточнил он, пряча истерзанный платочек в кармане.

Кто знает, что ещё полагалось сделать перед визитом к такому человеку?

 

 

Даже если Беатрис не была удовлетворена таким же безмолвным ответом на свой вопрос, то сочла неподходящим уточнять что-либо при постороннем человеке. Она старалась сохранять спокойствие, но, чем ближе они подъезжали к дому, тем крепче ее пальцы сжимались на дамской сумочке, давно превращенной Беатрис в медицинский набор, хотя с виду этого было и не сказать.

- Вы можете войти, да, - отозвался Рамзи, также легко, как и Мортимер, спрыгивая на землю с козел, несмотря на свои габариты, телом своим он владел не хуже какого-нибудь гимнаста. - Обычно по правилам при разговоре с заключенным полагается присутствовать мне или Сесилии, но в сообщении было указано, что у вас уровень доступа позволяет провести встречу без нашего участия. Мы подождем вас снаружи.

Доски крыльца отчетливо скрипнули под визитерами, им вторили дверные петли. Обстановка внутри дома также свидетельствовала о начинавшемся забвении, полки покрывала пыль, оконные стекла не мешало бы уже вымыть, как и сами полы, в углах прихожей, совмещенной с гостиной, скопилась паутина. Воздух был под стать обстановке, он пах лекарствами и тем особым запахом, который всегда ассоциировался у Беатрис с больными, чей дух и воля к жизни сломались под гнетом болезни, сменившись отчаянием и безнадегой.

- Давно он болеет? - спросила она у Рамзи и тот сразу ответил, не взяв даже пары секунд на то, чтобы покопаться в памяти.

- Три месяца, но за последние две недели состояние его заметно ухудшилось. Сесилия говорит, что у заключенного двусторонняя пневмония, давшая осложнения на сердце.

Открылась дверь, ведущая в спальню и на пороге появилась укутанная синюю шаль женщина, немедленно прошедшаяся внимательным, но доброжелательным взглядом по визитерам.

Показать контент

03_tYIZw4Z.jpg.f53fbd0b6481458f9cd5dcb9103f3010.jpg

Hide

- Сесилия Рамзи, экзорцист-целитель, - представилась она, но дополнительных вопросов задавать не стала, похоже, также, как и муж, заранее зная, кто должен был прибыть и не видя смысла уточнять очевидные детали. - В пределах получаса разговор безопасен. Если он продлится дольше, я оставила на прикроватном столике стакан с травяным сбором, в крайнем случае, воспользуйтесь Даром, хотя Р...заключенный воспринимает его уже не слишком хорошо.

 

 

- Мы будем осторожны. - заверил коллегу Мортимер, не в силах сопротивляться магнетизму заросшего крыльца и темных окон, и быть может впервые проявляя столь явную невежливость к собеседникам: он говорил, не глядя на Рамзи.

Но вот на ступеньках появилась супруга и однофамилица дружелюбного охранника, внешность которой он едва ли запомнил, отметив про себя только, что от нее действительно фонило целительной магией, хоть и не так сильно, как от Беатрис.

- Благодарю. Спасибо. - кажется, мистер Смит и сам заметил, что начинает повторяться, а потом, прокашлявшись, поднялся к дверям, не преминув заметить, что Сесилия Рамзи привыкла называть заключенного - его отца - по имени. - Мы постараемся не доставить.. - тут он споткнулся. - ..неудобств.

Было бы неловко, право, если бы узник отошел в мир иной во время их визита. Даже более, чем неловко, ведь после этого, Мортимер был почти уверен, последовало бы какое-нибудь дотошное разбирательство: кто, зачем..

Мистер Смит сжал в перчатке скомканный платочек и незаметно приложил его к тыльной стороне шеи, ощутив испарину. Пальцы невесомо коснулись двери и она отворилась внутрь, в темноту одинокого дома. Потребовалось усилие, чтобы перенести ногу через порог.

Рудольф Старр, одна тысяча восемьсот шестидесятого года рождения, инквизитор почти высочайшего, третьего, ранга! Мог бы стать Лордом Инквизитором, вероятно. Не исключено, что даже планировал. Или это планировали за него. Как удобно было бы демоническому культу иметь в инквизиции своего, ручного, лорда. 

Сколько ему теперь? Шестьдесят.. три? Не так уж много. По подсчетам отпрыска с демонической кровью в жилах - считай молодость. Но Рудольф был обычным человеком.

Мортимер криво усмехнулся, поймав себя на этой мысли. "Обычным". Так он их называл про себя.

Неопределенно царапнувшее шестое чувство ощущение отвлекло от болезненного самолюбования. Внушительных габаритов, почти как мистер Рамзи и его коллеги, которых Мортимеру довелось узнать в последний год, книжный шкаф был полон, как и полагается, житий святых и святоотеческих писаний. Однако..

- Что-то в нем странное есть. - резюмировал, наконец, кузен, кончиком указательного пальца коснувшись задумчиво губы. - Ты не чувствуешь?

 

 

Беатрис, провожавшая взглядом покидавшую гостиную чету Рамзи, вздрогнула и вернула свое внимание мужу.

- Странное? - задумчиво проговорила она, подходя ближе к стеллажу и разглядывая его повнимательнее. А потом и вовсе наклонилась к книгам и принюхалась. - Да, действительно. Стеллаж пахнет формалином. Как будто на него когда-то банку с ним опрокинули. А еще..., - Беатрис моргнула, пытаясь снова углядеть багровую искорку, мелькнувшую на самой периферии магического восприятия, ладонь потянулась к книге, стоявшей в дальнем углу средней полки, "Откровения Иоанна", гласила надпись на весьма потертом корешке, было заметно, что книгой часто пользовались. Взятая с полки, она словно сама собой раскрылась в руках Беатрис на середине, показывая скрытую в ней тонкую серебряную пластинку с изображением на ней - дагеротип.

Показать контент

5112973.charlize-theron-by-andrew-macpherson.jpg.24aed7516083e6052469fa16fa895e93.jpg.429d3ec525a02b67e864ce90f641a4ff.jpg.be22127af2552cd39124ffbaf1b29cc5.jpg

Hide

- Это та, кто я думаю? - тихо проговорила Беатрис, вместе с книгой в руках повернувшись к Мортимеру. Касаться пластинки дагеротипа она не спешила.

 

 

- Формалин? - недоверчиво переспросил Мортимер вполголоса, нарушать тишину в этом доме было так неловко.

Перчаткой провел по корешкам, приблизил лицо к полкам и снова потянул носом. Да, теперь ощутил и он - едва ощутимый щекочущий запах здесь был.

Оставалось понять, на кой черт книжный шкаф поливали формалином. Сомнительно, чтобы это была островная традиция.

И в тот же миг Беатрис потянулась и достала книгу с секретом. Напыление из освященного серебра сводило на нет ауру, свойственную даже ее изображению. Можно было представить, какова была она - живая. 

Слабо вздохнув, Мортимер взял книгу из рук жены и какое-то время разглядывал изображение. Вряд ли хоть одна женщина в мире была настолько близка к идеалу красоты. 

- Да. - глуховато подтвердил отпрыск Лилит, чудовища в ангельском обличии. - Это она. Знаешь.. - он едва заметно усмехнулся. - мне всегда казалось, что я похож на нее, а Морин - на отца.

С ещё одним вздохом, он закрыл том и убрал его на место.

- Какая ирония! 

Фото его дьявольской матери скрывалось среди апокалиптических предсказаний апостола, возлюбленного Христова ученика, во время о́но так же претерпевающего ссылку на острове. Конь бледный был бы ей к лицу. Интересно, отец сам выбирал, в какое сочинение поместить ее? Так или иначе, угадывался определенный символизм. 

Как, впрочем, и в том, что этот запах вполне мог быть признаком одного редкого, изготовляемого на основе формальдегида, яда. Из пропитанных им страниц он испарялся медленно, постепенно отравляя лёгкие читающего. Медленно настолько, что болезнь могла растянуться на несколько лет.

Как у его отца.

И человек мог так никогда и не понять, что был отравлен. Не только телесно, но и нравственно. Никто в здравом уме не позволил бы узнику иметь при себе этот дагерротип. А это значит, что его доставили сюда незаконно, чтобы растравить почти уже излеченную забвением душу. Заставить...

- Похоже, это и впрямь ловушка. - произнес он буднично, осторожно сжимая пальцы Беатрис своими. 

"Ловушка на меня." 

В душе боролись одновременно ярость и тщеславие. Но если он неправ, то убить Рудольфа можно было куда раньше. К чему было ждать столько лет?

Возможно, эти милые Рамзи вместо лечения медленно травили его отца. Что с того, что выглядели они безупречно?

Встретившие их в греческой деревне бледный доктор и его сообщница тоже выглядели безупречно. Это могло не говорить ни о чём. 

Даже если обвинения были ложны, что ж, тогда охрана узника никуда не годилась потому, что не видела дальше собственного носа.

- Идём. Я должен его увидеть.

Если, конечно, Рудольф Старр не умер давным-давно, а в спальне их ждут.. Ждут.

Выяснить это можно было только одним способом.

 

 

- Жаль, что красота или талант не гарантируют наличия доброты в их обладателе, - тихо ответила Беатрис, проводив книгу взглядом, в ее голосе слышалась грусть. - Я думаю, улыбка у тебя в нее.

Невозможно было не думать, какими бы Мортимер и Морин могли стать, оказавшись под полным влиянием своей настоящей матери, вырасти они в другой семье. И мысли эти обдавали сердце Беатрис холодом страха, пусть такой исход и перешел давно в категорию гипотетических, обзаведясь сослагательным наклонением, она знала достаточно, чтобы достоверно представить достаточно правдоподобную и яркую картину. Встретились бы они тогда? Уж точно не по одну сторону незримого фронта, пролегавшего как в душах и сердцах людей, так и в реальности.

Слова Мортимера заставили Беатрис напрячься, словно перед броском, сжать его пальцы крепче своей ладонью.

- Что ж, им же хуже, - в тон мужу, также буднично, ответила она, послушно шагнув вслед за ним к двери в спальню.

Внутри царил полумрак, который серый свет пасмурного дня, проникавший внутрь через окно, казалось, не разгонял, а делал еще гуще и тяжелый, словно надгробная плита, запах болезни и лекарств, которыми ее пытаются лечить. Помимо кровати, в комнате имелся один добротно сработанный стул, тумбочка у кровати (сейчас на ней стояла свеча в подсвечнике и стакан с жидкостью бурого цвета) и платяной шкаф. При взгляде на меблировку можно было легко сделать вывод, что заключенный  сделал всю ее самостоятельно. Кроме лежавшего на кровати мужчины, повернувшего голову на скрип отворившейся двери, больше в спальне никого не было, никакие заговорщики не спешили броситься на Мортимера и Беатрис с кинжалами в руках или обрушить на них магию.

- Кто вы? - в голосе мужчины, несмотря на слабость и хрипение, все еще слышалась характерная для любого инквизитора твердость, а в облике его, пусть и изрядно истрепанном болезнью и временем, можно было рассмотреть уверенного в себе красавца, которым он когда-то был.

Показать контент

5385aba8cbc58e21ac6578716838733ab6340d51.jpg.572829b603c5aa10da1698476111b696.jpg

Hide

Взгляд его скользнул по Беатрис и безошибочно остановился на Мортимере, в глубине таких же, как у него самого, голубых глаз мелькнуло понимание и, одновременно, неверие в то, что он видит.

 

 

- Это было бы слишком. На одного. - кривовато усмехнулся Мортимер, оглядываясь напоследок.

Засова не было. Закрыться внутри все равно не вышло бы. Оставалось уповать на то, что здесь, на острове Святой Елены, слишком мало людей для того, чтобы предателей оказалось достаточно, дабы задавить их числом. 

С другой стороны, быть может, он ошибся и изрядно преувеличил интерес к собственной персоне? 

Подавив вздох и перехватив удобнее неизменную свою трость, молодой инквизитор переступил порог старческой спальни и почти сразу же напоролся на вопросительный взгляд глаз невозможно синих. Это было все равно, что наткнуться на собственное отражение, каким оно станет сотню лет спустя. Наткнуться и не понять, что увидел. Отражение шевельнуло кустистой бровью, и чуть приоткрыло сморщенные губы, прерывисто, затрудненно дыша. В темных когда-то волосах ныне царила королевская серебряная седина.

Дыхание перехватило. 

Прочистив горло, посетитель педантично поправил идеальный галстук, совершенно скрывающий шею, подтянул перчатки. Развернул единственный стул так, чтобы Беатрис было удобно сесть. 

И снова застыл, глядя на ослабевшее вместилище духа, не имеющего на себе ни следа демонического влияния. Это был, без сомнения, инквизитор.  Настоящий. Довольно сильный в прошлом, но и теперь не утративший святого дара. Такой, каким мог бы быть и он, если бы частица этого человека все двадцать четыре года не враждовала с демоническим началом в его крови, создавая кровоточащий источник гордости и страданий в его ущербном теле.

Секунды капали на весы и наконец одна из чаш перевесила другую. Мистер Смит осторожно присел прямо на край смертного одра. Одной рукой он продолжал придерживать трость, вторая замерла неловко, не зная, где ей следует быть. 

- Посмотри, что там в этом стакане. - не глядя на Беа, попросил он севшим голосом. 

Быть может, там было вовсе не лекарство?

Сказав это, замолчал снова, продолжая неотрывно смотреть. Человек, прочитавший сотни книг, знающий наизусть тысячи стихов, и никогда не страдавший от излишней скромности, не находил слов.

 

Неудержим ветров поток.

Прекрасны о любви слова.

Но есть и для деревьев срок,

Конец свой знает и трава…

 

Недавно был расцвет – и вот

Уже седеет голова!

Что наша жизнь? Пушинок взлет!

Но кто их в вихре соберет?

 

…Уносится вослед ветрам

Моей мечты весна...

 

История любви инквизитора и полудемоницы не могла закончиться иначе. Только так.

 

 

Беатрис, поняв, что непроизвольно затаила дыхание, заставила себя медленно выпустить воздух из легких, почти не обратив внимания на привычную галантность Мортимера и сев на предложенный стул практически наощупь. Да, сходство было несомненным и, судя по зажегшемуся в глазах Старра пониманию, он уже догадался, каким будет ответ на его вопрос.

- Какой ты стал, сын, - проговорил Рудольф с тихой гордостью и закашлялся, чем заставил Беатрис нахмуриться и потянуться к стакану с отваром. Конечно, без химической лаборатории определить состав используемых трав было сложно, но, насколько она могла судить по запаху и вкусу, он соответствовал заявленному сбору от кашля. Мысль потянула за собой воспоминание, как мама обучала ее распознавать целебные травы, показывая, что за пределами ее Дара есть еще многое, что может послужить хорошим подспорьем любому целителю и, несмотря на ситуацию, Беатрис едва заметно улыбнулась, впрочем, ее лицо почти сразу снова стало сосредоточенным.

- Ничего подозрительного, насколько я могу судить, - сообщила она Мортимеру, пока Рудольф восстанавливал дыхание.

 

 

Едва ли кто-нибудь догадывался, как самовлюбленному и язвительному красавцу, прекрасно сознающему силу своего обаяния, было нужно именно это. Едва ли сам Мортимер отдавал себе отчёт в том, что именно этого ему не хватало всю его жизнь. Даже сейчас он не слишком понимал, почему продолжает молчать, как полный идиот.

- Я получил твое сообщение. - поспешил он исправить хотя бы это, коротко кивнув Беатрис. Губы дрогнули, сложившись в мимолетную тень улыбки. - Это было...

И вот, когда он, наконец, получил то, чего ему всегда недоставало, вскоре вынужден будет это потерять. Так или иначе. Эти возомнившие себя высшими существами, достойными решать, кому жить, а кому умереть, трухлявые старики поплатятся за свои интриги!

А впрочем, если бы не интриги Иллюминатов, он даже не узнал бы. Так и жил бы в неведении. Почему, черт побери, каждый второй знакомый ему человек пытается им манипулировать?!

Свободная рука непроизвольно сжалась в кулак. Чтобы расправить сведённые чуть ли не судорогой пальцы, помассировал переносицу, и продолжил с усилием.

- ...это было весьма неожиданно. - очень мягко сказано, очень. - Ведь я с самого детства был убежден, что ты давно мертв.

Пауза.

В следующий вопрос молодой инквизитор постарался вложить максимум спокойствия и такта, что несколько смягчило бы торчащие из мешка интонаций заточенные острия фактов.

- Ты знаешь, что тебя отравили?

 

 

Губы отдышавшегося Старра тронула слабая улыбка, когда он снова взглянул на Мортимера, с такой жадностью, будто хотел запомнить мельчайшую деталь его облика, пока есть такая возможность.

- Это было логично, ведь для мира я действительно умер. Я долго сомневался, правильно ли я поступил, не зная мотивов тех, кто сделал мне предложение, но сейчас, видя тебя и твою красавицу-жену, понимаю, что стоило рискнуть.  Хотя бы раз увидеть своего сына...таким. Взрослым. Красивым и сильным. Правда, твоя аура видится мне странной, как будто неполной. Так и должно быть?

Возникшую паузу снова заполнили звуки кашля, ставшего сильнее и настойчивее, заставив Беатрис встать со стула и склониться к Старру, ладонь, легшую больному на грудь, окутало золотисто-янтарное свечение, после чего кашель не сразу, но все же унялся.

- Отравили? - почти в унисон спросили Беатрис и Старр, глядя на Мортимера. Беатрис машинально отставила подальше стакан с отваром, который взяла было в руку, чтобы напоить больного.

 

 

- Да. - медленно согласился гость, созерцая теперь точку на серой стене. - Очень логично. 

Все-таки как эгоистично было дать знать о себе только на смертном одре. Впрочем, эгоизм был свойственен почти всем людям. И тратить оставшееся время на констатацию очевидного было бы невероятно глупо. Мистер Смит льстил себе мыслью, что снисходителен к людям своего сорта.

- Держу пари, ты любишь читать? А самая любимая "Апокалипсис", верно? - со стороны все это наверняка выглядело бессмысленно. Если не знать, что хранилось в той книге. - Думаю, они пропитали ядом страницы. Этот гнусный запах от шкафа с книгами. Думаю, болезнь возникла не сама по себе.

Да и с чего бы? Чистейший морской воздух имелся на острове в избытке. Здесь можно было бы устроить курорт по исцелению чахоточных, не меньше.

- Что до ауры, это метка, которую она нам оставила. - продолжал неспешно вещать Мортимер, рассеянно глядя на то, как Беа касается груди больного, как пытается хотя бы ненадолго остановить болезнь. - Дело в том, что у тебя есть и дочь тоже.

Известие, для осознания которого требовалось время. Наверное. Времени у них не было, поэтому молодой инквизитор продолжил.

- Сестра родилась на четверть часа раньше, так что формально, - он усмехнулся, взгляд синих, как небеса в августе, глаз, сделался отсутствующим. - она старше меня. Ее зовут Морин. Твоя.. мм.. она связала нас. Не знаю, как, не знаю, зачем. Догадываюсь кое о чем, но, пожалуй, не желаю об этом думать..

Легкий вздох, пальцы в перчатке коснулись переносицы в жесте некоего душевного утомления. 

Она.

Та женщина, которой отсекли голову, останки сожгли, а пепел развеяли над Атлантическим океаном. 

- Мы не разлучались даже на день все эти годы. Просто не могли. Но в прошлом году все закончилось. Морин уехала. Так что.. я не смог сообщить ей о тебе. - не смог, или, быть может, не нашел в себе сил. Теперь уже неважно. - Прости.

 

 

- Дочь...близнецы, - ошеломленно проговорил Старр, то, что его отравили, немедленно потускнело перед этой новостью, вышедшей на первый план. - Я был таким амбициозным, думал, что работа и положение в обществе куда важнее, чем семья. Понимание, что все наоборот, пришло куда позже, уже здесь. У меня было много времени для раздумий, да, - издал Старр ироничный смешок, то ли стараниями Беатрис, то ли от самого понимания, что у него есть дети, бывший инквизитор заметно оживился, у него появился блеск в глазах, а голос окреп.

- Я так много хочу тебе сказать, но это может подождать в свете сказанного тобой, - заговорил Старр вновь, пусть болезнь и приковала его к кровати, перед Беатрис и Мортимером сейчас был собранный и готовый ко всему инквизитор. - Я не знаю личности приходившего ко мне посланника, это было ночью и он скрыл лицо, но по ауре могу сказать, что это один из обычных людей. Среднего роста, без запоминающихся особенностей в движениях, походке или голосе. Вероятно, кто-то из простых оперативников. Он же передал мне ее фотографию, оставил на книжной полке уходя. Я держу ее в книге Иоанна, да. Собственно говоря, книги заменили лет пять назад, те, что были, истрепались до почти нечитабельного состояния.

Закончив говорить, Старр снова закашлялся, на этот раз сильнее и дольше, один приступ сменился другим, заставив мужчину захрипеть и вцепиться в собственную грудь пальцами, он начал задыхаться.

- Что-то не так! - в голосе Беатрис зазвенел металл, не тратя более времени на разговоры, не размениваясь более на полумеры она воззвала к своему Дару и Господу и комнату затопил золотисто-янтарный свет. Высшее заклинание из доступных целителям получалось у Беатрис все лучше и лучше, на этот раз обошлось без мучительной борьбы с самой собой.

Старр обмяк и с усталым выдохом опрокинулся на подушки, грудь его часто вздымалась, пропуская в легкие недоступный ранее воздух, кашель прекратился в один миг, теперь перед Мортимером и Беатрис был пусть и изможденный долгой болезнью, но отнюдь не умирающий человек.

 

 

Пять лет назад. А потом, спустя некоторое время, необходимое для того, чтобы яд достаточно поразил лёгкие жертвы, началась болезнь. Ну конечно!

И вдруг рассказ прервался. Рудольф скрючился на своем ложе, задыхаясь и хрипя так надрывно, что Мортимера сковал ужас. Узник больше не мог дышать, на губах выступила пена. Он умирал.

Нет, он, разумеется, понимал, что этот человек не протянет долго, годы, тюрьма, болезнь..

Но не прямо же сейчас?! Он не может умереть прямо сейчас.. не могло же все так глупо и трагически совпасть..

И вдруг в голове словно молния сверкнула: человек средних лет, обычной внешности, без особых примет в голосе или движениях. Палуба дирижабля была довольно узкой, морской ветер после духоты кают чрезмерно бодрящим, а матрос, толкнувший его плечом, слишком невнимательным. Бубня извинения и отводя глаза, незнакомец ретировался. 

Тогда мистер Смит лишь поморщился - стигма в области воротника отозвалась болью - и поспешил на землю. При первой встрече с ним многие отводили глаза, как женщины, так и мужчины, а сам он слишком спешил достичь цели своего путешествия, но теперь он все понял!

Шарахнувшись от умирающего, как-будто тот болел не пневмонией, а проказой, Мортимер попятился к двери, чтобы быть как можно дальше от него, и тяжело дыша, сорвал с себя перчатки, галстук, и в конце концов тёмно-серый - один из любимых - пиджак. Все, чего мог коснуться этот подосланный негодяй.

Иллюминаты, похоже, любили использовать в своих целях людей без особых примет, не так ли?

- Идиот. Тупица. Мясо! - ругая себя сквозь зубы на всех известных ему языках, включая демонический, молодой инквизитор в приступе какого-то необъяснимого безумия шарил изъязвленными ладонями по своей одежде.

Его использовали. Опять. 

Потребовалось несколько минут, но он нашел ее. Она напоминала крошечный осколок стекла, совершенно прозрачная, с тончайшей работы артефакторными нитями. Пряталась за лацканом. Эта дрянь и должна была каким-то образом спровоцировать приступ? Мортимер не собирался выяснять, каким именно.

- Хотите войну? - поинтересовался он шепотом, глядя на вражескую диверсионную колючку лихорадочно блестящими глазами, и сжал кулак. - Будет вам война.

Судорожно сжатую кисть объял огонь. А когда, наконец, разжал ладонь и увидел, что стекляшка превратилась в пепел, с мстительным удовлетворением вздохнул.

И, наконец, обернулся к жене, которая за это время успела в очередной раз спасти жизнь умирающему, запустив пальцы в волосы. На лбу проступила лёгкая испарина.

- И как надолго этого хватит? - хрипловато поинтересовался безумец у своей драгоценной супруги. - Час? День?

 

Тяжело переводивший дыхание Старр посмотрел на окутавшийся пламенем кулак Мортимера и что-то в его взгляде и выражении лица неоспоримо свидетельствовало - он знал или, как минимум, мог уверенно предположить, зачем Лилит связала вместе ауры своих, его, детей. И знание это радости ему отнюдь не доставляло.

- При условии устранения источника яда эффекта заклинания хватит, чтобы отравление не случилось вновь, - отозвалась Беатрис, взяв Старра за запястье и считая пульс, действия Мортимера ее ничуть не испугали и не озадачили. - Но здоровье твоего отца уже подорвано и тут я никаких гарантий дать не могу.

- Я справлюсь, - со всей остававшейся у него уверенностью (не такой уж и большой) добавил Старр. - Продержался же я до сих пор.

По доскам пола в гостиной простучали сапоги с характерной для служителей Инквизиции подошвой и дверь в спальню распахнулась, открывая вид на встревоженную чету Рамзи.

- У вас все в порядке? Мы почувствовали сильный магический выброс, - спросил Арчибальд, упершись тяжелым взглядом в Мортимера, его встрепанный вид привлек к нему внимание инквизитора.

 

 

Только что вошедшим и впрямь открылась не вполне ожидаемая в спальне смертельно больного картина. Но смутить Мортимера всего лишь недовольным взглядом было очень нелегко. Бездонная лазурь встретила мрачную серость чистейшей незамутненностью взора.

- Теперь - да. 

Судя по всему, "несчастный случай" откладывался. Во всяком случае, чета Рамзи не обнаруживала явных враждебных намерений. Возможно, они будут ждать, когда план принесет свои плоды. Например, когда он прервет все сношения с приемной матерью? Только вот уже в завязке этого представления кое-что пошло не так. Второстепенный персонаж, который должен был скончаться в конце первого акта - остался жив.

Что-то они теперь станут делать?..

- Мистеру Старру стало хуже. - пояснил демонический инквизитор, невозмутимо натягивая перчатки и заново повязывая галстук. Вскоре он вновь выглядел, как и прежде, безупречно. - На минуту мне показалось, что это.. конец. Должен признаться, мне сделалось дурно на минуту... Возможно, виной тому и здешняя духота тоже. - голос Мортимера весьма уместно понизился на полтона и трогательно дрогнул. - Но моя дорогая супруга вовремя вмешалась. И теперь все в порядке. 

Значит, теперь они должны устранить яд.

- Моя дорогая жена - как ни в чем ни бывало, продолжал господин лжец, никогда не забывая в свою ложь добавлять как можно больше правды. - превосходный целитель, и она считает, что на и без того подорванном здоровье мистера Старра пагубно сказывается застоявшийся в доме воздух. Если вы позволите, мы бы освободили дом от ненужных тканей и бумаг.. От всего, что собирает пыль. Так ему бы сразу стало легче дышать. 

Оставалось лишь одно - сопроводить эту невинную просьбу самым располагающим к себе выражением лица. Больше, пожалуй, Мортимер ничего не мог сделать.

 

 

Беатрис, которой пришлось отложить в сторону вопросы, приняла максимально убедительный вид и кивнула с важностью профессора, подтверждающего выкладки своего ассистента. Вес взгляда Арчибальда, тем не менее, не стал легче ни на одну унцию, но все же он вынужден был посмотреть на жену, ища у нее опровержения или подтверждения слов Мортимера.

В той же, похоже, боролись сейчас два чувства - зависть к более одаренной коллеге и беспристрастность профессионала и, в итоге, победила последняя.

- Да, в изменившихся условиях нахождение на свежем воздухе и вообще его очищение способствуют выздоровлению, - признала она и Рамзи с неохотой кивнул.

- Хорошо, мы займемся этим. Вы собираетесь продолжить разговор с заключенным? - спросил он у Мортимера, ведя себя так, будто Старра в комнате не было вовсе.

 

 

- Благодарю. - ещё шире улыбнулся дальний потомок любопытного демона. - Да, мы собираемся. Думаю, будет лучше, если мы выйдем на свежий воздух. 

Попросив у Беатрис единственный на всю комнату стул, мистер Смит невозмутимо проследовал к выходу на открытую веранду через гостиную, где на обратном пути ненадолго задержался у книжного шкафа, дабы извлечь лик своей матери из "Апокалипсиса". Серебряная пластинка вряд ли могла принести какой-то серьезный вред, обыск гостям с высокой протекцией не полагался, а вот ужесточение режима содержания за незаконное и опасное имущество заключённому, который и без того в любой момент мог отправиться в лучший мир, было вовсе ни к чему.

Совершив эту маленькую кражу, совершенно успокоившийся, Мортимер вернулся, дабы предложить свою помощь в непростом пути на открытый воздух.

- Позволишь? - все ещё чувствуя некоторую неловкость, он протянул руку человеку, которого видел первый раз в жизни, своему отцу.

 

 

- Конечно, - кивнул Старр, берясь за предложенную руку. Болезнь подточила его силы и безжалостным резцом непрошенного скульптора прошлась по его телу, иссушая его, но все равно не могла скрыть того, что было в нем заложено изначально, а затем заботливо поддерживалось его владельцем, даже когда он оказался в ссылке на острове. Беатрис заботливо помогла Старру облачиться в потертый халат, поддержала мужчину с другой стороны.

Арчибальд Рамзи, глядя на эти проявления заботы, только недовольно дернул щекой, но промолчал. Он и его жена принялись освобождать книжный стеллаж от книг, но отчего-то быстро свернули этот процесс, вернувшись к двуколке, где и остались дожидаться Мортимера и Беатрис.

Небольшая веранда с обратной стороны дома носила на себе те же следы небрежения, что и все остальная обстановка в доме, но там, по крайней мере, царил свежий и, пожалуй, даже прохладный ветер, несший в себе слабый намек на полевые цветы и соль океанских волн. Тяжело усевшись на стул, Старр перевел дыхание и благодарно посмотрел на Беатрис.

- Спасибо вам, леди. Вы спасли мне жизнь.

- Не стоит благодарностей, - самую малость смутилась Беатрис. - Надеюсь, все образуется и вы пойдете на поправку.

- Я постараюсь, - мягко ответил Старр, возвращая свое внимание Мортимеру. - Знаешь, ты похож на нее. Очень. Я часто сожалел о том, как все сложилось, но теперь понимаю, не будь этого, не было бы и тебя, и Морин. Иронично, что даже из самого плохого получается что-то хорошее. Наверное, одно из проявлений чувства юмора Господа.

 

 

- У Господа весьма своеобразное чувство юмора. 

Мортимер присел на ступеньку, с которой можно было легко сойти в сад. Выходящее на восток крыльцо тонуло в сумрачной тени, когда они прибыли. Это место золотили осторожные лучики солнца.

Отец, возможно, и мог бы поправиться, если бы эта задача целиком зависела только от его здоровья. Но здесь, на краю света, в руках злодеев, способных медленно убивать человека мучительнейшим способом только потому, что это может причинить боль тому, кому следует причинить боль..

Здесь у него было очень мало шансов. Дирижабль улетит и унесет с собой тех двоих, кто мог бы защитить его. Ни на кого другого Мортимер не мог бы положиться. И можно сколько угодно писать письма и пытаться что-то изменить. Пространство играет против них.

Пауза слегка затянулась и демонический инквизитор нарушил ее, полуобернувшись так, что подсвеченные контровым светом волосы его золотились, напоминая апокрифический нимб.

- Я забрал ее портрет. - сообщил он. - Думаю, так будет лучше. А взамен оставлю это. 

Не слишком почтительный сын протянул отцу уже не пластинку, а обычный снимок, на котором незадолго до совершеннолетия были запечатлены оба, и брат, и сестра.

Показать контент

417159236_.thumb.jpg.a89eeeeb8807be95d58836b2f08b5084.jpg.8524e6c4c8d15ec1981fcc7d7c76e9a1.jpg

Hide

Пронзительная, совершенно точно, отцовская синева глаз обоих впивалась в смотрящего, как игла.

 

Старр грустно улыбнулся, принимая предложенную ему фотографию, взгляд его словно прикипел к двум лицам, запечатленным на ней.

- Мои дети, - с гордостью в голосе проговорил он. - Кто бы мог подумать, что одно это знание доставит мне  столько радости. Что ж, я считаю, это вполне равноценный обмен, хоть серебро и считается дороже бумаги.

Кажется, бывший инквизитор четвертого ранга впервые за очень долгое время нашел в себе силы пошутить. Впрочем, перемены в нем можно было заметить уже невооруженным взглядом, изменились и разворот плеч, и осанка, и выражение лица, визит Мортимера словно вдохнул в его отца вторую жизнь.

- Я так о многом хочу спросить и не знаю с чего начать, - признался он, поглядывая на Беатрис, скромно вставшую чуть в стороне. - Как ты жил раньше и живешь теперь, как познакомился со своей супругой, как тебе работается в Инквизиции. Ждать ли мне внуков в ближайшем времени?

 

Внуков?

- Господи, нет! - вырвалось у застигнутого врасплох молодого инквизитора. 

Хвалебное самообладание дало сбой. Спохватившись, Мортимер бросил быстрый взгляд на жену и поспешил исправить возможное впечатление.

- Не так скоро, я полагаю. 

И он переключился на прочие, более безопасные темы.

- В жизни у каждого свои трудности, но в конце концов ко всему привыкаешь. - мистер Смит пожал плечами, проявляя не свойственную ему в обычное время скромность. 

- Нас усыновила Мелисса, старшая из трёх сестер. Но это ты знаешь, вероятно. Мы выросли в заповеднике, и Беа я знаю всю жизнь. Вынужден признать, что мое детство было предосудительно нормальным для человека, в жилах которого течет демоническая кровь.

Губы иронически изогнулись, но спустя некоторое время уголки рта сползли вниз, придавая красивому лицу до некоторой степени жестокое выражение.

- Возможно, они попытаются снова. - заметил он сдержанно. - Я не знаю, как можно этому помешать...

 

 

Беатрис не стала никак комментировать возглас супруга, хоть и заметно смутилась, когда Старр упомянул внуков. Ответный взгляд ее был скорее задумчивым, чем возмущенным. Дети виделись ей пока что чем-то вроде абстрактной возможности, которая наступит, как и сказал Мортимер, "не так скоро", а не близкой и конкретной целью для достижения.

- Мою маму зовут Ирисса, она сестра Мелиссы, - добавила Беатрис и Старр кивнул.

- Да, я имел долгие беседы с ними обеими. Удивительные женщины. Наверное, если кто и мог вырастить тебя, как человека, сын, так это кто-то из них двоих.

Старр не использовал термин "допрос", но можно было вполне представить, насколько тяжело ему было общаться с теми, кто решит не только его судьбу, но и судьбу его детей и той, кого он любил. Тем не менее, в его голосе звучало искреннее уважение. Потянувшись к Мортимеру, он коснулся его плеча.

- Будь, что будет, свершится, что суждено. Ты и твоя жена уже сделали для меня больше, чем можно было бы представить. В остальном, я положусь на волю Господа и не буду более ни о чем сожалеть. Увидеть тебя, знать, что у моих детей все хорошо, что они живы и здоровы - я не ждал от судьбы такого подарка.

 

 

И если сначала в глаза бросалось несомненное сходство, то теперь стали проявились и различия. 

Мортимер, в отличии от отца, вряд ли сумел бы простить людей, искалечивших ему всю жизнь. Даже если бы сам был во всем виноват.

Особенно, если был бы виноват во всем сам. 

- Что ж, пожалуй, нам и впрямь не остаётся ничего иного. - сумрачно согласился он.

Fac officium, Deus providebit.*

Этот принцип так или иначе исповедовали Соломон из притч, Данте в своей Божественной комедии, Конфуций, Кант и Марк Аврелий. Цари и полководцы, писатели и философы, мудрецы древности сходились в одном: следует исполнять свой долг, а остальное оставить воле Бога.

Ступят на эту стезю и они.

 

Hide
.

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на другие сайты

Эпилог Мортимера и Беатрис

часть 2

Атлантика - Португалия - Испания - Лондон  

Обратный путь до дирижабля прошел в молчании, хотя даже обычно не слишком проницательный Мортимер мог бы без особого труда понять, что у четы Рамзи крутится на языке некий вопрос, быть может, даже не один, который они очень хотели бы задать, но отчего-то не делают этого. Кроме того, оба они, если сравнивать с моментом первой встречи, стали очень мрачны, хотя причины подобной перемены настроения, как раз были неясны, казалось бы, и мистер и миссис Рамзи должны были бы радоваться, что странные визитеры скоро покинут вверенный их ответственности остров.

Коротко попрощавшись с Мортимером и Беатрис у сходней, Рамзи заторопились в форт, мимолетный взгляд на их лица отметил бы почти одинаковую суровость, столь характерную для карающей длани Инквизиции, сиречь Наказующих. Теперь жгучий интерес вспыхнул во взгляде Беатрис, но, увы, она с мужем ничего не могла тут поделать, даже если Рудольфа Старра собирались медленно запытать до смерти сразу, как они отправятся восвояси.

Снова потянулись дни путешествия над морем, теперь в обратную сторону, хоть и другим маршрутом. Словно отвечая настроению и пассажиров, и экипажа, погода нахмурилась,  небо затянули серые облака, то и дело норовившие сыпануть щедрой горстью капель на проходящий близко под ними дирижабль, промозглая сырость так и искала любой путь внутрь кают и дальше, под одежду, к желанному теплу человеческого тела.

Ближе к побережью погода наладилась, солнце благосклонно напитывало своими лучами апельсиновые плантации Португалии, страны, в которой, если верить официальным документам, родились как мать Беатрис, так и приемная мать Мортимера, над Мадридом, где супруги Смит распрощались с "Гончей", также безраздельно царила чистая синева неба, нарушить которую не дерзало ни одно, пусть даже самое маленькое облачко, до боли напоминая Беатрис о событиях уже годичной давности. Казалось, с того момента прошла целая вечность.

Лондон встретил Мортимера и Беатрис привычным желтым туманом, плотной шалью окутавшим одевшийся в вечерний наряд света в окнах домов и неоновых огней рекламы разнообразных заведений район Ковен-Гарден, для обитателей которого работа только начиналась и на улицах было почти также людно, что и в Сити в час дня.

Вечер и ночь прошли тихо и спокойно и лишь утром, в десять часов, в дверь квартиры Смитов деликатно постучали. На пороге терпеливо ждала приглашения войти Мелисса, явно желая знать, как все прошло.

Что касается Мортимера, то мрачность супругов-тюремщиков он объяснял для себя очень просто: разумеется, они были огорчены тем, что все прошло не по плану.

Негодяи, мерзавцы, заговорщики!! Они ждали, что Старр скончается на руках сына, но этого не произошло. Впрочем, Рамзи могли вскорости это исправить.

Демонический инквизитор волевым усилием водрузил на лицо маску безмятежности и дружелюбия, ради того, чтобы попрощаться, не вызывая подозрений. Видимость эта держалась до самых дверей каюты на дирижабле. Стоило мистеру Смиту переступить через порог, как он сделался сварлив, раздражителен и рассеян, одним словом, невыносим настолько, насколько он один умел быть.

Впрочем, спустя пару дней состояние это частично рассеялось. Осталась неспособность сосредоточиться на внешних раздражителях и ощущение сосущей дыры в груди. Рудольф Старр, беспомощный старик и единственный кровный родственник, не считая сестры, остался на острове, где с ним могли сделать все что угодно.

А его сын, инквизитор, одаренный и весьма перспективный, как он думал о себе, молодой человек, не мог сделать ни-че-го. Впрочем, возможно виной тому чувству было и другое: все время в пути серебряная пластинка с портретом матери незримо присутствовала возле сердца, прячась в потайном кармане пиджака. 

Дорога обратно прошла хуже и утомительное, чем туда.

***

Матушка застала молодую чету за одной из регулярных перевязок. Стигма, занимающая главенствующее положение между шеей и плечем, как всегда, болезненно.

- Немного туже, да, ещё.. ох, ведь больно же, Беа!

Иногда угодить кузену оказывалось невероятно сложно. 

"Матушка" на серебряной пластинке теперь была заточена под замком в одном из ящиков стола.

- Откроешь? - того же градуса невыносимости, что и характер их владельца, синие глаза воззрились на супругу, когда в дверь позвонили. - Я пока оденусь.

- Извини, - самую малость недовольно ответила Беатрис на упрек. С этой конкретной стигмой всегда было больше всего мороки, оставишь повязку слишком свободной, натечет крови под рубашку, затянешь потуже, сделаешь больно. Приходилось искать идеальную середину, что не всегда получалось с первого раза, несмотря на всю имевшуюся у Беатрис практику. А учитывая, как долго уже Мортимер пребывал в раздражении, оно стало передаваться и самой Беатрис, все же, запасы ее терпения были далеко не безграничны. Подавив в очередной раз возникшее желание огрызнуться, Беатрис улыбнулась мужу, чувствуя, как снова успокаивается, взгляд его, безусловно, действовал на нее умиротворяюще.

- Да, конечно, открою, - закрепив повязку, Беатрис наскоро убрала медицинские принадлежности в саквояж и поспешила в прихожую.

- О, тетя, здравствуй! - с улыбкой приветствовала она Мелиссу, пропуская ее внутрь.

- Здравствуй, дорогая, - запечатлела Мелисса на щеке племянницы родственный поцелуй. Охрана, неотступными тенями следовавшая за Старшей кроатов повсюду, привычно осталась дежурить в коридоре. - Решила навестить вас, мне не терпится узнать, как прошла ваша поездка.

- Мортимер сейчас подойдет, а я пока чайник поставлю.

- Хорошо. Я буду в гостиной, ладно?

- Да, конечно, - согласилась Беатрис, почти волшебной феей упорхнув на кухню и предоставив Мелиссе самостоятельно устроиться на диване в гостиной.

Мистер Смит, все годы их знакомства, но особенно теперь, после заключения законного брака, продолжающий беззастенчиво злоупотреблять ангельским терпением своей волшебной феи, заставил себя подождать не менее пяти минут.

Это время было истрачено с несомненной пользой - пред очи своей высокопоставленной матушки Мортимер явился, как на официальный прием в Букингемский дворец, тщательно упакованным в костюм с галстуком и перчатками. Присев на тот же диван, что и гостья, нерадивый сынок неопределенно улыбнулся и начал издалека:

- У меня две новости...

- Вот значит, как они решили до меня дотянуться, раз уж на прямое устранение у них нет ни сил, ни возможностей. Придется принять меры, - внешне спокойно проговорила Мелисса спустя некоторое время, как Мортимер замолк, рассказав ей обо всем (почти), что происходило на острове Святой Елены. Беатрис, которая уже успела принести всем чай и сейчас сидела тихой мышкой в кресле, невольно поежилась, ощутив за голосом тети что-то очень мрачное и угрожающее. Эту ипостась Мелиссы, отдающую запахом пороха и крови времен Второго Прорыва ей видеть не доводилось.

- Я постараюсь приложить все усилия, чтобы защитить Рудольфа. Надо сказать, здесь они застали меня врасплох, сыграв очень тонко. Впрочем, второй раз у них этот номер не пройдет. И могу только попросить прощения, что из-за меня пострадал и ты, родной.

Мортимер иной ипостасью не впечатлился, лишь судорожно дёрнув плечом, как это часто делал. Стигмы временами болели довольно сильно.

Быть может, он, как и всегда, был эгоистично сосредоточен на собственных чувствах и переживаниях, не замечая чужих вовсе.

- Если только он до сих пор жив. - с деланным равнодушием усомнился молодой инквизитор в том, что ещё не поздно что-то сделать. - Кроме того, - здесь Мортимер понизил голос до интимного шёпота, склонившись немного в сторону матери. Так, чтобы его никак не смогли расслышать за дверью. - боюсь, мне все же придется устроить тебе чудовищную сцену.

Губы тронула тень бесовской улыбки.

Нельзя сказать, что мысль о спектакле не доставляла ему удовольствия. Драматические представления были его коньком с некоторых пор. 

- Раз уж они ждут скандала, пусть получат его. Уверен, кто-нибудь из твоей охраны разнесет благую весть достаточно быстро. 

- Если Рудольф еще жив, то, в крайнем случае, мы инсценируем его смерть и спрячем в надежном месте, пока все не уляжется. А экипаж дирижабля и персонал острова проверят. Осторожно, издалека.

- Раз уж они ждут скандала, пусть получат его. Уверен, кто-нибудь из твоей охраны разнесет благую весть достаточно быстро. 

Мелисса тоже улыбнулась, но не той доброй улыбкой, что обычно доставалась от нее Мортимеру и Морин, а куда более холодной.

- Да, интересная идея, достойная реализации. Но надо сразу подумать о том, как будут развиваться события дальше. Наши шаги, действия противника. Полагаю, сочтя, что с тобой план, пусть и с небольшим сбоем, но удался, Иллюминаты попытаются усилить давление на меня через сестру. Вернее, через тебя, Беатрис. Думаю, логично будет предположить, что ты поддержишь либо Мортимера, либо меня. В таком случае, или разразится вторая семейная ссора, по итогам которой вы разъедетесь, либо же Беатрис разругается с Ириссой. И то, и другое радости мне не добавит, - стала делиться умозаключениями Мелисса, задумчиво мешая сливки в чае серебряной ложечкой.

- Я бы не хотела оставлять Мортимера одного, - осторожно озвучила свое мнение Беатрис. - Но в остальном готова сыграть свою роль.

- Хорошо, - кивнула Мелисса. - Меня, правда, беспокоит развитие ситуации. Все это, безусловно, попортит мне нервы, но и только. Иллюминатам же, вне всякого сомнения, нужно устранить и меня, и сестру окончательно и бесповоротно. А значит, в определенный момент они начнут повышать ставки. И вот тут я не уверена, каким путем они могут пойти.

- О, это было бы превосходно! - зашептал демонический инквизитор, лихорадочно посверкивая сапфировыми глазами. 

Встав с дивана, он несколько раз прошёлся туда сюда по комнате, опустив голову и заложив одну руку за спину.

Если бы он мог точно знать, что больше никто не сможет причинить Старру - то есть, хм, отцу - вреда... Пусть даже он не смог бы его никогда видеть - это было бы приемлемо. Разумная плата за внутреннее удовлетворение. За шанс получить контроль над ситуацией и унизить одну из влиятельнейших организаций Старого и Нового Света.

Остановившись перед копией Хопферовской "Три старухи побивают диавола", он с минуту смотрел на нее, и, поправив и без того ровно висящую на стене рамку, приблизил ту к идеальному состоянию.

Эта гравюра, бог весть, почему, ужасно нравилась ему. Во-первых, это был превосходный образец средневекового каноничного творчества, одним своим присутствием в жилище отражающий широту и глубину познаний в соответствующих вопросах его хозяина, что льстило.

Во-вторых, дьявол тут был повержен, что соответствовало должности и призванию. Демонстрировать такое соответствие было полезно для продвижения по службе.

В-третьих, три дамы почтенного возраста представляли собою весьма любопытную группу. Вот если бы ещё одна из них попыталась тайно пронзить вторую спрятанным в рукаве наконечником копья...

И в-четвертых, вытекающих из первых трёх, легко было даже перед самим собой заявлять, что ничто иное в этом изображении ему вовсе не интересно.

***

Показать контент  

Three_old_women_beating_a_Devil_on_the_ground.thumb.jpg.599f6a3d2e6eff3899e02d089fb817c8.jpg.4df16453458fcd6f259c2c5509e69845.jpg

Hide  

Вздохнув, Мортимер вернулся к ожидающим его реплики дамам. Некоторое неясное беспокойство внушило предположение разъехаться, но Беатрис отвергла эту идею и ее легкомысленный супруг прогнал возникшее ощущение, не желая анализировать его.

- Полагаю, в их духе будет методичное уничтожение всего, что тебе дорого. - сказал он матери. - Сестра, ее муж, их дочь..

Короткий взгляд коснулся Беа, и вскоре проследовал дальше, к стене, на которой висела пресловутая встреча Персея с мойрами, как он порой именовал полотно про себя.

- Не исключено, что буквально. 

А ещё наверняка господа любители интриг продолжат разрабатывать перспективного сына падшего инквизитора и его демонической любовницы. О да, наверняка, он превосходно подошёл бы им! 

Мортимер мысленно усмехнулся. 

- И нужен какой-то защищённый канал для связи на крайний случай. 

В предвкушении веселья, которое сулила ему будоражащая нервы двойная игра, мистер Смит уже обдумывал варианты: демоническая письменность, нанесённая невидимыми чернилами, ведьминские способности матери Беа.. да мало ли ещё что.

- Да, это весьма вероятный сценарий развития событий, хотя у меня до сих пор до конца в голове не укладывается, что Иллюминаты рискнут или уже рискнули на это пойти, - жестким тоном ответила Мелисса, все это время следившая за перемещениями Мортимера по гостиной. В груди у нее разгорался жаркий гнев, несмотря на свою природу кроата, несмотря на оставленные за плечами века жизни, реагировала она вполне по человечески, вместе с обликом приобретя и все полагающиеся эмоции. Мелисса вдруг обнаружила, что успела до боли сжать ладони в кулаки и, прежде чем продолжить, заставила себя расслабиться. - Они должны прекрасно понимать, что если их план раскроется хоть в малейшей степени, пощады им от меня не будет и что у меня есть и ресурсы, и, самое главное, время, чтобы найти всех и каждого, повинного в смерти моих близких. Семья для кроатов очень важна, они не могут этого не знать.

Беатрис при словах мужа неуютно повела плечами, словно ей внезапно стало зябко. Ей, в отличие от тети, было трудно представить себе людей, столь хладнокровно и цинично планирующих не просто чью-то смерть, а полное уничтожение всего, что человек любит и ценит, чтобы причинить максимальную душевную боль. Несмотря на это, она попыталась сосредоточиться на мыслях о том, что ей с Мортимером может угрожать.

- Тогда, наверное, если они и будут что-то подстраивать, то так, чтобы на них подозрение не пало? - вопросительно посмотрела она на Мелиссу.

- Да, определенно. Думаю, до тебя они попытаются добраться через работу. Назначить на опасное задание и обставить все так, что ты не справилась или попала в засаду культистов. Может, просто нашепчут твой адрес и внешность в неправильные уши, чтобы все было сделано за них. И все будет смотреться очень логично, демонопоклонники особенно люто ненавидят экзорцистов, неудивительно, что они воспользовались возможностью заполучить одного в свои руки. Придется назначить тебе дополнительную охрану, Беатрис,, - пришла к выводу Мелисса. - До сестры и Бенедикта им дотянуться куда сложнее, здесь стоит ждать какого-нибудь несчастного случая. Авария или катастрофа. Что касается связи, то у Бенедикта есть кроакот, он способен пройти везде незамеченным, пронести записку туда или обратно ему не составит труда, у его рода свои пути.

При упоминании несчастных случаев, лёгкий приступ головной боли прострелил голову, вызывая несоразмерно мощную волну раздражения.

- После того, что должно было случиться на острове, полагаю, войну можно считать официально объявленной. - бесстрастно заметил молодой инквизитор.

Теперь им предстояло столкнуться с лавиной "случайностей". Быть начеку круглые сутки, жить в страхе..

Тоненький голосок здравого смысла впервые со времени прибытия поинтересовался начистоту - по зубам ли бочок?

Мортимер зло стиснул зубы. Нет уж.

Месть!

Пришло в голову, что, пожалуй, стоило бы отослать весточку и Морин - как пригодилось бы нынче ее чутьё! - но с другой стороны, она была так далеко. Письмо могло привлечь внимание к той, что выпала из поля зрения мстительных злодеев. Так или иначе, это следовало обдумать.

Мортимер помассировал переносицу. Коты-самородки, разумеется, были неплохим вариантом. Правда, прогуливающиеся по заповеднику необыкновенные звери, способные обращаться в каменную статуэтку, его недолюбливали. Впрочем, сестра не нравилась им ещё больше.

- Наша очередь делать ход.

- Да, думаю, пора начинать, - неохотно согласилась Мелисса, было заметно, что, несмотря на очевидную необходимость спектакля, ей не доставляет удовольствия перспектива еще одного скандала и мнимой ссоры с несносным, но таким родным сыном. - Что ж, если Иллюминаты хотят войны, они ее получат.

И в этом они были так непохожи. Мортимер явно собирался вложить в роль всю душу, несмотря на обстоятельства.

И даже некоторое время после того, как мать ушла, он продолжать быть в соответствующем образе.

***

Наконец, день подошел к закономерному концу. Зимой или летом, в жару или холод, Мортимер крайне редко отступал от заведенной традиции - посвящать хотя бы полчаса чтению. А еще по дороге на службу, за обедом, в любую свободную минуту. Это было как дышать: незаметно настолько же, насколько и необходимо.

Но сегодня корешки не ложились в ладонь. Пальцы прикасались к переплетам в задумчивости. "Сумма теологии", "Евангелие" от каждого из апостолов, "Послание к коринфянам", "Псалтирь" на латыни, целая полка литературы, заглавия которой могли бы, пожалуй, повергнут в суеверный ужас не посвященного в тонкости работы инквизиции, несколько модных романов и - да,да, - "Грозовой перевал".

На последнем рука остановилась. На секунду уединенный кабинет погрузился в тишину. После его хозяин раздраженно фыркнул, задвинул тот обратно, и схватив первый попавшийся том, оказавшийся словарем, утвердился за столом.

Обычно ему легко удавалось изгнать ненужные в данный момент мысли, обычно для этого не требовался даже словарь, но сегодня - не выходило.

- Чертова семейка.. - сварливо пробормотал он себе под нос.

Нет, определенно, среди его родни все зло от женщин.

Сперва Лилит, потом ее невыносимая дочурка. Они вторгаются в чужую жизнь, умудряются влезать даже в материнскую утробу, а что потом?

Мужчины вынуждены страдать. И он, ха-ха, еще легко отделался кровоточащими стигмами и непрестанным чувством одиночества, полностью развеять которое не в силах даже объятия очаровательной кузины.

Женщины... 

Мортимер вытащил из потайного ящичка письменного стола серебряную пластинку, с которой на него смотрели похожие, но все же несколько иные, глаза матери. Ангельское сияние ее нечестивой красоты затопило комнату.  Губы злого близнеца тронула ироническая улыбка.

Он не знал, связано это было с ее демоническими силами, или же с тем, что она была его родной матерью, но он действительно слишком долго прятал ее в столе. Искушение оставить ее себе - тайно - было велико, и могло ли быть в этом что-то дурное? Ведь ей отсекли голову, тело сожгли, а пепел развеяли над Атлантикой. 

Это было неразумно, вот что.

Можно было расплавить ее прямо в ладони дарованным ему огнем, но вокруг не было никого. В отсутствии какой-либо возможности производить впечатление, Мортимер взял спички и банально зажег свечу.

Уголок пластины скоро потек. Ртутного цвета капли побежали на блюдце и тут же застывали в причудливой форме. Идеальный лик, так похожий на его собственный, если не считать некоторых деталей, ухмыльнулся, а после оскалился, и... исчез.

Пожалуй, разумно было поступить именно так. Кто знает, что дала бы ей подпитка магическим огнем? И почему, черт побери, он все еще думает о ней, как о живой?!

Прищипнув фитиль пальцами, мистер Смит сердито откинулся в кресле, уставившись перед собой.

К несчастью, хоть у него и был портрет Морин, надежно спрятанный там, где о нем можно было бы говорить, будто он вовсе и не существует, демонический инквизитор чувствовал, что сжигание ничем не поможет.

Бесплодные мысли нарушил голос Беа:

- Милый, не заставляй меня ждать.

Мортимер вскинул голову. И, немного подумав, прикрыл блюдце с расплавленным, теперь совершенно безопасным для окружающих, озерцом из серебра перевернутым ящичком стола. Избавится от нее завтра.

Быть может, так же воспользуется помощью Атлантики. Почему нет? Ей не привыкать.

***

Тьма.

Тишина.

Так бывало. С ними обоими. Правда, теперь, там, где должно было быть спокойное тепло, ощущалась пустота и холод. Беспокойство. Раздражение. Пожалуй, даже боль.

Словно у него что-то украли. Разве он мог не искать, снова и снова? Разве не должен он был восстановить справедливость? 

Он попытался вникнуть в окружающее его искалеченное пространство. Все глубже, все дальше. Он торопился, пронизывая дымчатые облака несуществующим собой, но сколько бы не пытался, не мог найти то, что было ему так нужно. Слабые отсветы, огни святого Эльма, манящие отчаявшихся моряков на скалы. Возникая на мгновение, растворялись во тьме.

Огонек свечи забрезжил ближе, согревая едва ощутимо. Он протянул руку, сделал шаг. Да ведь это же...

Постой! 

Постой, прошу, не уходи!!

Я..

..без тебя.

 

Мортимер проснулся с ощущением, будто кто-то вцепился ему в шею, и душит. Тяжелое дыхание унялось не сразу, но вскоре воздух стал проходить в легкие, как положено. Язва на шее горела огнем, но в  странном оцепенении инквизитор будто хотел продлить это ощущение страдания. Еще немного.

Она не хотела. Не хотела, чтобы он нашел ее.

Не то чтобы он не знал этого раньше, но...

Это была она, он знал. Чертова пламенеющая ведьма, его сестра. Пряталась от него на краю света ради их общего блага. Ради того, чтобы не дать воплотиться тому, чему воплотиться не суждено. И, пожалуй, это было правильно, но...

- Ненавижу.. - прошептали беззвучно губы.

В этот миг ему и впрямь казалось, что он от всей души своей, от всего сердца ненавидит ее проклятое благородство, ее чистоту и наивность, ее чутье, и даже ее голос, который занозой засел в цепкой памяти. Обиженно, тоскливо и бессмысленно мистер Смит, недвижимый,  лелеял свою фальшивую ненависть в ночи.

На подушке разрасталось кровавое пятно.

Hide  
Большой переполох в маленьком госпитале  

Октябрьское небо привычно хмурилось тучами, неодобрительно взирая со своей высоты на броуновское движение людей по улицам Лондона, становившимся особенно хаотичным в вечер пятницы. Впрочем, если присмотреться, то можно было выделить определенные закономерности и тогда иллюзия хаоса уступала место реальности порядка. Группки и компании людей спешили сбросить напряжение последнего трудового дня недели в пабах, столпотворения в дверях магазинов объяснялись пятничной же скидкой на многие товары, кабаре, театры и кинотеатры вовсю завлекали яркой неоновой рекламой вывесок своих посетителей.

Совсем иная картина обычно наблюдалась поблизости от госпиталя Адмиралтейства, угрюмой кирпичной коробки, настороженно следящей за прилегающими улицами узкими, зачастую забранными решеткой окнами. Никакой суеты, даже прохожие и машины словно не дерзали появляться здесь в больших количествах и спешили поскорее миновать неприветливое здание. Внутри, впрочем, посетителя ждал неожиданно красивый и даже претендующий на роскошь интерьер, на фоне которого два бравых бойца морской пехоты, дежурившие в фойе, казались пришельцами из другого мира. Объяснялся подобный контраст просто - по давней традиции именно в этом госпитале имели честь принимать членов королевской семьи и членов палаты Лордов, не говоря уже об именитых адмиралах и генералах. Сюда же, уже не по традиции, а обоюдному уговору, направляли и тяжело раненых сотрудников Инквизиции, любезно предоставлявшей госпиталю за это собственных целителей.

Тем не менее, сегодняшний вечер решил выбиться из привычного распорядка, спокойствие погруженной в сумерки улицы нарушил визг тормозов машины скорой помощи, лихо, на полной скорости, подъехавшей прямо к центральному входу в госпиталь, задние дверцы, кажется, начали раскрываться еще до того, как машина остановилась, два санитара и доктор сноровисто достали носилки с девушкой на них и понесли ее внутрь. Судя по расплывавшемуся кровавому пятну на простыне, которой была накрыта девушка, для спешки они имели все основания. И это была только первая из трех машин, еще две прибыли следом, обещая персоналу госпиталя очень напряженный вечер и ночь.

В Королевском заповеднике, помимо разумной кристаллической формы жизни, променявшей свои геометрически совершенные тела на мягкие и мясные, помимо ангелов, полуангелов, и до некоторой степени демонов, а так же присматривающих за всем этим поражающим вооражение разнообразием людей, обитали и другие загадочные существа.

Впадая в спячку, они превращались в камень, однако, оживая - больше всего напоминали обычных кошек с необычными способностями. Каменные кошки всегда терпеть не могли демонических близнецов, брата чуть меньше, сестру чуть больше, однако, это не помешало одной из них стоически выполнить поручение и явиться на Шелтон-стрит поздно вечером с новостью.

Так, неделю назад, Мортимер узнал, что отец его для церкви, инквизиции и всего мира - скончался. Можно было бы разыграть превосходный спектакль с небритостью и мятым костюмом, но, увы, это пока не требовалось, ибо смерть бывшего инквизитора должна была оставаться секретом.

Официально.

Но сейчас речь шла вовсе не об этом. 

Речь шла о том, что актер воображаемого королевского театра, как обычно, с иголочки одетый и выбритый до скрипа, как всегда на службе, направлялся в госпиталь Адмиралтейства - пешком. Не состоявшийся спектакль мог бы пригодиться ему теперь, чтобы вид лондонского денди не так сильно контрастировал с потерянным выражением лица: перед тем, как сообщить новости, его попросили присесть.

Это ужасно, когда вас просят присесть, прежде чем сказать что-то. Это чудовищное ощущение чего-то уже свершившегося, но еще скрытого в сумраке неизвестности. 

Пару раз, проявив свою выдающуюся невыносимость, Мортимер имел удовольствие видеть янтарные ручки кузины и... очевидно, это зрелище давало ему некую иллюзию неуязвимости жены. Крах иллюзий, как это часто бывает, оказался довольно болезненным. Более того, Мортимер по-настоящему испугался.

Вероятно, именно поэтому получив шокирующее известие, вместо того, чтобы как можно скорее примчаться в госпиталь, четверть часа ещё не выходил из дома. А когда всё-таки вышел, с неизменной тростью и еще утром чуть забрызганным грязью длиннополым пальто, зашагал по тротуару, сквозь толпы тех самых, раздражающе беззаботных, сбрасывающих напряжение.

Она не имела никакого права умереть. Это же невозможно!

Нет, право, это что-то абсолютно невероятное, но если... если вдруг...

На этой мысли молодой светловолосый господин притягательной внешности утер лицо, окропленное холодной Октябрьской моросью и застегнул верхнюю пуговицу пальто.

Если все же случилось непоправимое, он хотел бы узнать об этом немного позже. 

Сердце вдруг прихватило ледяной рукой. 

Что если прямо сейчас, пока он тут постукивает тростью по брусчатке, как полный идиот, Беа там, одна, и...

Чтобы снова начать дышать, потребовалось несколько секунд. Но наконец тьма, застлавшая взор, рассеялась. В двадцати метрах, ярко контрастируя с развеселыми пятничными прохожими, суетилось возле такси немногочисленное семейство с отпрыском и кучей чемоданов.

Долетали обрывки фраз:

..."опаздываем", "вокзал" и тому подобное.

Не успев даже подумать, что именно собирается делать, мистер Смит настиг таксиста и в нос ему сунул инсигнию, приправив ее "острой служебной необходимостью" и таким выразительным взглядом, что этот невзрачный господин легко мог лишиться всех своих профессиональных навыков на ближайшие минуты три.

К счастью, рулевой оказался достаточно стоек, а клиенты достаточно бестолковы, чтобы демонический инквизитор, сопровождаемый туманно растерянными взглядами, смог легко воспользоваться своим служебным положением в личных целях.

Когда инквизиторский ботинок ступил на кусочек старинной мостовой, сохранённый за воротами госпиталя, здесь уже не было ни машины скорой помощи, ни фельдшеров с носилками. Будь Мортимер достаточно внимателен к окружающим его мелочам, то, возможно, заметил бы пару пятнышек темной крови с остатками знакомой ауры, ещё не смытых дождем, но он никогда не был.

Симпатичной блондинке за регистрационной стойкой предстал изрядно промокший молодой мужчина, в превосходно подогнанном черном пальто. Даже мертвенно-бледный, он выглядел столь притягательно, что отвести от него глаза оказалось решительно невозможно. 

- Беатрис Смит. - принял с места в карьер красивый, но не слишком обходительный незнакомец. - Я ее муж и мне необходимо знать, что с ней, и как можно скорее.

Потратив долю секунды на размышления, и, очевидно, правильно оценив свой тон, не имеющий ни малейшего из желания сейчас играть в светские игры молодой инквизитор с некоторым трудом выдавил.

- Пожалуйста.

Невозможной синевы глаза жадно вперились в раскрытый журнал дежурного, а на стойку легла рука в тонкой перчатке с зажатой в пальцах инсигнией. 

Медсестра, которая отчего-то все никак не могла оторвать взгляд от молодого господина, тряхнула головой, отчего ее золотистые кудри выбились из-под белой шапочки, ложась на плечи, особенно длинный локон почти дотянулся до таблички на правой стороне груди "Элизабет Мейсон, приемный покой". Потребовалась еще пара секунд, чтобы окончательно опомниться и вспомнить, о чем ее спрашивали.

- Беатрис...Смит, да. Прибыла к нам в критическом состоянии сорок минут назад. Она сейчас на операции, сэр, - ответила девушка, сверившись с регистрационной книгой, лежавшей перед ней на столе, за стойкой. - Я оставлю доктору записку, что вы здесь, когда операция закончится, он с вами поговорит. Пока вы можете подождать здесь.

Запоздало заметив инсигнию, которую Мортимер сжимал в руке, Элизабет неуверенно добавила:

- Вам рассказать про других ваших коллег, сэр?

"Значит, ещё жива.." - пронеслось в голове.

Мортимер невольно стиснул челюсти. 

- Других?

Что бы не значил этот вопрос, полную неспособность воспринимать информацию, не касающуюся Беа лично, или же вопиющая неосведомлённость, растрёпанный посетитель расстегнул несколько верхних пуговиц пальто, убрал инсигнию с глаз, и медленно выдохнул, полуприкрыв глаз.

Лишняя информация не повредит. Для общей картины.

- Да. Расскажите. 

Элизабет кивнула, коротко взглянув на мистера Смита и снова опустив глаза к записям.

- Еще три человека, Майкл МакДермотт, Итан Вард и Леонард Литт. Их привезли почти сразу вслед за мисс Смит, с того же адреса, Дуглас-авеню, 3. У них тоже множественные травмы и критическое состояние, их оперируют.

Девушка замялась, но все же добавила:

- Их прямо через фойе пронесли и, знаете, на них живого места не было. Ну и суматоха поднялась...

Фамилию МакДермотт Мортимер уже слышал раньше. И даже не раз и не два. Пожалуй, он бы даже ревновал немного, ведь Беа говорила о нем довольно часто и всегда только хорошее, но был для этого слишком самолюбив.

Впрочем, сейчас знакомое имя тонкой иголочкой царапнуло память, как пластинку в сломанном патефоне. Он даже поморщился, как от характерного скрипа.

Хотел был спросить, что случилось, но.. медсестра вряд ли могла дать исчерпывающий ответ, так что посетитель просто кивнул и чувствуя себя деревянным чурбаном - буквально, суставы плохо слушались - отошёл к кушетке для ожидающих.

Он собирался, разумеется, ждать.

Ждать пришлось долго, минутная стрелка на швейцарских часах, сделанных на заказ и висевших аккурат над стойкой регистрации, успела сдвинуться на десятка три делений, прежде чем воцарившееся было спокойствие было вновь нарушено. Из дальнего коридора донесся голос, разговор шел на повышенных тонах.

- Я вам еще раз повторяю, директор Сайлс, если у вас до предела выложились оба дежурных целителя, вам следовало сообщить об этом нам, а не оставить все, как есть, - отчитывал кого-то мужчина с характерно звенящим металлом в голосе. - Теперь у вас в госпитале три сотрудника Инквизиции, каждый из которых может умереть раньше, чем привезут им замену. Можете быть уверены, по этому поводу будет проведено расследование. Не трудитесь меня провожать, дорогу я сам найду.

Хлопнула дверь и по кафельному полу защелкали подбитые металлом подошвы ботинок, их обладатель появился из коридора и сразу впился профессионально-колючим взглядом в Мортимера. Костюм-тройка из отменного качества шерсти и плащ поверх него явно были сделаны на заказ, ладно сидя на характерно подтянутой мужской фигуре, темные глаза посверкивали холодом выше столь же холодно отсвечивающей серебром инсигнии, закрепленной необычно, на воротнике плаща.

Показать контент  

32847bbff998fa630c13d2e075f00b541f92654a.thumb.jpg.efac057ab3fd881c1df00547ff1ee08d.jpg.957a044d44789202909afb2c8e423d3e.jpg

Hide  

Первые пять минут Мортимер гипнотизировал взглядом дверь, но то ли ведьмовские способности его были так малы, то ли старая древесина оказалась так устойчива, полотно не поддавалось. 

Подавленный неудачей, вскоре молодой инквизитор впал в напряжённое оцепенение. 

Нет ничего хуже неизвестности. Даже самые плохие вещи, в конце концов, укладываются в общую картину, но что делать, когда на месте центрального куска пустота? Мона Лиза с дырой вместо загадочной улыбки мгновенно вызовет невроз, и ничего больше.

Спасаясь от последнего, большую часть времени мистер Смит повторял в уме списки аристократов ада по порядку, словно считалочку. Просто чтобы забыть о том, что все еще находится в стадии "присядьте, пожалуйста".

В хвосте списка, на не слишком почетном пятьдесят девятом пункте, занятом великим маркизом Ориасом, заведующим всей адской бюрократией, как раз и появился грозный господин, реплики которого не обнадёживает настолько, что Мортимер решил пока просто делать вид, что не расслышал. Львы со змеиными хвостами или орлиными крыльями - вот то, что он собирался обдумывать.

Скользнув рассеянным взором по инсигнии у воротника (пф, неудобно же наверное?), демонический инквизитор вновь уставился прямо перед собой. Следующей в списке была Герцогиня Натула, супруга вышеупомянутого льва, не уступающая в коварстве и прагматичности.

Вновь погрузиться в перечисление имен Аристократии Ада не получилось, грозный инквизитор и не подумал просто пройти мимо коллеги.

- Сочувствую, мистер Смит, - произнес он, явно ценой дополнительных усилий подобающе смягчив свой голос. Впрочем, складывалось ощущение, что мужчина чуть было не сказал первым иное слово, время для которого, хотелось надеяться, еще не наступило.

- Уильям Гантер, Наказующий пятого ранга, - представился он. - Решил ввести вас в курс дела.Ваша жена и мистер МакДермотт проводили ритуал экзорцизма, когда произошел взрыв. По предварительной версии, утечка газа. Чертовы старые дома, половина здания сложилась как карточный домик, просто чудо, что хоть кого-то смогли извлечь из-под обломков живым. Пока непонятно, случайность это или намеренная диверсия, домовладелец получал предупреждения о неисправностях газовой системы уже несколько раз, но ничего не предпринимал, экономил на ремонте. Им уже занимаются.

Покачав головой, Гантер продолжил.

- Беда не приходит одна. На крейсере Его Величества "Улисс" днем произошел взрыв турбины, пострадали представители инспекционной группы, в составе которой были члены Адмиралтейства и Палаты Лордов. Неудивительно, что Сайлс без раздумий предоставил пострадавшим все, что у него имелось в наличии, наши целители выложились полностью. Они смогли выжа