Перейти к содержанию
BioWare Russian Community

The Prophet

Mafia BRC
  • Публикаций

    108
  • Зарегистрирован

  • Посещение

  • Победитель дней

    1

The Prophet стал победителем дня 6 января

The Prophet имел наиболее популярный контент!

Репутация

988 Великолепный

Информация о The Prophet

  • Звание
    Уровень: 4

Информация

  • Пол
    Мужчина

Посетители профиля

3 548 просмотров профиля
  1. The Prophet

    Угадай по рисунку

    Герой нашего времени (пэйнт, масло). Женя, прости, что я без очереди. Это работа вне номинации, а ты будешь рисовать еще очень долго :о Показать контент Hide
  2. The Prophet

    Warhammer 40,000: Unholy Search

    Шмат мяса с налипшим на него, словно пыль, слоем кожи поудобнее расположился на предоставленном месте. Зрение возвращалось вместе с головной болью, очерчивало угловатый интерьер медотсека: кипящие склянки, трубки из пластика, жирным блеском напоминавшие кишку для уриноотвода, прорезающие металл руны – всё неестественно резало глаза, тяжестью окружения вдавливало их в глазницы. Альфарий словесно расхваливал тех, к кому он принадлежал. Впрочем, нога от этого, как успел отметить Сцевола, у него обратно не отрастала. — Мертвы? Говорить Сцевола не умел. Не любил. Его язык алкал крови врага, а не пересыхал во время громкой речи. Пепельник воспринимал вещи проще, чем они казались другим, воспринимал их прямо. Такими, какие они есть. Оценивал их так же просто – по тому, как хорошо они справляются со своей задачей. Болтер должен исправно стрелять. Цепной меч должен исправно рубить. Космодесант должен исправно побеждать. Это он знал точно. Сагот Сцевола повернул голову и вновь осмотрел альфария. Как механизм для победы, космодесантник явно временно неисправен. — Если мы живы, то они мертвы, — просто и сухо изрек еретик, не отводя взгляда от места, где нога альфария оканчивалась грубо обрубленной культей. Ему не терпелось увидеть, как на месте одной ноги вырастут две. Или хотя бы одна.
  3. The Prophet

    Warhammer 40,000: Unholy Search

    Ищущий битву умирает с мечом в груди. Бегущий от битвы умирает с мечом в спине. Всё было погружено во мрак, когда его глаза были закрыты. Ни снов, ни видений, ни бреда гниющей плоти. Сцевола знал, что такое гниющая в ранах плоть: когда разложившийся белок попадал в кровь, когда шок бичевания на поле битвы загущал внутренности всплесками гормонов, тогда голова распухала от выделенного яда и становилась то лёгкой, то тяжелой, как слиток пластали. Глаза безумца не видели ничего вокруг, не моргали, когда на них запекался слой крови: глаза безумца слепо зрели лишь в видения варпа, горели среди фигур демонов, чьи изломанные фигуры были обтянуты сплетениями мышц и испещрены язвами бесконечной войны. Яд расходился по крови, и Сцевола видел усыпанную костьми землю, треснувшую в пылу битвы, лицезрел ров бурлящей крови, слышал крики и стоны, и рык, и лязг орудий, высекающих искры; яд расходился по крови, и Сцевола бредил, бросался вперед на перебитых суставах, на торчащих из мяса костях, размахивал своим кулаком, как кхорновой дланью, плевал в лицо поверженным осколки собственных зубов. Всё было погружено во мрак. Видения, если они и были, расплывались за границей периферийного зрения, исчезали тотчас, как он пытался последовать за их демоническим отсветом. Сцевола боялся: он кусал себя за язык, он ногтями вгрызался в рану под разорванной кожей, впивался пальцем в мясные волокна мышц, испытывая невыразимую муку, – он делал всё, чтобы лицо не исказила никакая иная гримаса, кроме гримас ненависти и боли. Но Сцевола всё же боялся. Сцевола был благословлен проклятием Хаоса, извратившим его существо еще сильнее, чем безудержная жатва утаенной пыльцы Иокантуса; извратившим сильнее, чем опыт первого насильственного сношения и первого убийства, объединенных одной долгой ночью в лагере вая. Сцевола жил благодаря этому проклятию, жил, насиловал и убивал ради него и того, кто им его наградил. Сцевола желал увидеть во мраке те же видения варпа, желал увидеть кровавый блеск Медной Цитадели, жаждал бессмертного взгляда, горящего далеко вверху, над свинцовым туманом войны. Сагот Сцевола, пепельник-еретик с утопающих в пыльце призрачного пламени полей Иокантуса, был тяжело проклят прозрением и обезумел от мысли об избранности – и лишение его этой уверенности, лишение самоначерченной на лице метки избранника погружало его в холодную пучину иного безумия – в пучину бездонного ужаса. Проклятие проклятого – отречение от проклятия. Всё было погружено во мрак, когда его глаза были закрыты. Он разлепил веки, но тьма никуда не ушла. Пришел в себя и затрясся от гнева, подобно пробужденному дредноуту. Было пора убивать. Сращенные кости, спрятанные под слоями плоти и швов, безудержно заныли, когда он решил упереться на них – но ему не позволили. Сцевола не сразу понял, где он. Его больная, раскалывающаяся под эхом крови голова стала тяжелой ношей – но даже эта ноша позволила ему понять, что его отмытая плоть липнет в холодном поту к собственной же плоти. Сцевола был обнажен. Доспех, нательник, сапоги. Всё лежало дальше, чем могла дотянуться рука. С него будто сняли слой кожи. Сцевола был здесь не один. Обнаженный, он пребывал перед одним из аугментированных магосов, что собирался латать его раны, пока неподалеку раскинулось грузное тело в броне космодесантника. Металлический голос и занесенный над ним механодендрит: вот что пробудило окровавленного пепельника, пока он в бессознательном состоянии стягивал с себя одежды. Сагот Сцевола посмотрел на один из баков неподалеку, назначение которого он не знал, но который в привычной для сервиторов манере был отполирован до блеска. В отражении койки, где должен был лежать Сагот Сцевола, поверх неё находился окровавленный шмат лопнувшего мяса, в котором смутно угадывались человеческие очертания. Воин был обезображен, но жив. Переплетения мышц на лице растянули ноздри в горделивой, болезненной ухмылке. Воин был обезображен, но жив – и там, в отражении, у шмата лопнувшего мяса, прорастая из лобной доли черепа, находились серповидные костные стержни в роговых чехлах. Кхорн отметил его. Снова. Безногий альфарий вдруг окликнул его: в нос ударил резкий химический запах лекарств и разложившейся плоти, подобный тому, что стоял в призрачных притонах Иокантуса, устроенных в обход имперской десятины пыльцой. — Ты тоже, — сухо произнес Сагот, не разглядев вопроса. Его глаза скользнули по телу десантника – вернее, по тому, что можно было увидеть из-под разорванного в нескольких местах металлического корсета силовой брони. Сцевола сплюнул, оскалился. — Только ты без ноги. Всё было, как во мгле варп-прорыва, безобразно и спутанно, в сумеречной зоне понимания. Будто внутри глаза непредсказуемой бури, которая вот-вот снова поглотит их всех. Таков Хаос.
  4. The Prophet

    World of Darkness: VtM "Nuova Malattia"

    Бочка раздувается от словесной браги. Закупоренная емкость: металл скрипит, как кожа живота, надувшегося при метеоризме. Страницы прочитанного пожелтели от нагрева. Чернила темным облаком насухо выпариваются из бумаги в процессе возгонки; проходят через холодный рационализм, остужаясь на змеевике стиля. Собравшийся дистиллят конденсируется, собирается в виде осадка нейромедиаторов, стекает сквозь пальцы на клавиатуру. Первач. Как правило, первач содержит от шестидесяти до семидесяти процентов текста, не перевариваемого для стороннего читателя. В перваче также повышено содержание оборотов, метафор и невуализированного символизма, опасных для жизни и здоровья человека концентраций. Первач – прямая выжимка, без вычитки и редактуры: жидкость, льющаяся через зажатую в кулаке марлю, жидкость из сдавленного в кулаке мозга. Головная часть от общей выгонки, именно головная. Никаких механизмов. Никакого цензора. Первач токсичен. Глотка сгорела в опрокинутом перваче, как в геенне огненной. Свет фонарей и подъезды красного кирпича ушли: их сменили аляповатые, вычурные фасады особняков за эмалированными прутьями кованых заборов. Каждый из них вспыхивал в ночной мгле размытыми бледно-зелеными пятнами, будто окислившийся над могилой фосфор; каждый из них возвышался над зажатым в ограду газоном, будто искусно выполненное декоративное надгробие. Проселочная дорога, пробившаяся сквозь трещины городского асфальта, поглотившая городской асфальт, медленно превращалась в тропу макабрического шествия. Плюющаяся из-под колес глиной, «Лиззи» натужно скрипела под весом трех тел: моего, тела Бобби Лероя и обернутого в драпировку тела Тимоти Кеннеди, отбивающего затылок каждый раз, когда я нажимал не на ту педаль. Выходит, что машина везла три трупа: вопрос того, разделим ли мы с Бобби место в багажнике «Линкольна», на котором так любят разъезжать шишки клана Кеннеди, теперь отчего-то казался лишь вопросом времени. Я закурил. Продрав глаза, я поймал себя на мысли, что в последнее время думал о смерти слишком часто, чтобы она не начала отвечать взаимностью. Назвать это «суровым реализмом» я не мог, изменить свой скотский подход к жизни тоже, поэтому оставалось только топить себя на дне бутылки или, как сейчас за рулем, на дне фляжки с концентратом этанола внутри. Что бы я ни делал, ничего не становилось лучше. Когда я закопаю Кеннеди, ничего не станет лучше. Когда мне удастся обвинить в убийстве свинью Дугана, ничего не станет лучше. Когда мне будут отсасывать в кабинете шефа бостонской полиции, ничего не станет лучше. Моё тело катилось по краю бездонной пропасти, разум давно пребывал в свободном полёте, душа варилась в чертовом котле и превращалась в брагу, и ничего уже не станет лучше. Я знал, кто я такой. Я знал, на что я способен. Я ненавидел себя за это, я облизывал опустошенную фляжку за рулем и ненавидел себя за то, что ничего не станет лучше, что бы я ни делал. Розовый налёт очков, через которые я смотрю на мир, облупился еще в детстве. Всё вокруг меня давно пылало под толстым слоем красно-черного полихрома. Я курил. Я пил. Я вёл машину, в багажнике которой, подскакивая на каждой кочке, громыхало тело Тимоти Кеннеди. Я уже не знал, что я вообще делаю. Я курил. Я пил. Я вёл машину практически вслепую, прыгая в водительском кресле и держась за руль, чтобы не упасть в алкогольную кому. Эта улица бостонских окраин была прямой, свернуть можно было только в кювет, поэтому я не следил за дорогой. Я не следил за дорогой – я смотрелся в круглое зеркало, выжимая педаль и разбрасывая колесами глину. Лицом к лицу с человеком, продавшим мир. Мои перчатки в грязи, когда я замазываю номер «Лиззи», избегая опознания: это я уже продал. Мои пальцы дрожат, когда я едва не ломаю замок на воротах в попытке вскрыть: это я уже продал. Мои костяшки белеют, когда я выжимаю курок, пробивая холодное тело выстрелом: это я уже продал. Я смотрелся в круглое зеркало, выжимая педаль и разбрасывая колесами глину. Смотрел в лицо человеку, продавшему мир. Я чувствовал, что у меня скоро будет нечего выкупать.
  5. The Prophet

    World of Darkness: VtM "Nuova Malattia"

    Пальцы скользят по литерам на кнопках, уподобляя процесс священной инкарнации нот в бытии, воплощению бога через звукоизвлечение клавишными. Мягкая кожа с уникальным рисунком концентрических борозд влажно разглаживает пластик, в упоении растирает черные и белые символы, перенося отпечатки на желтую в свете настольной лампы бумагу. Время течет – то быстро, подобно стремительно растекающейся по асфальту мощи машин, измеряемой в лошадиных силах; то медленно, подобно перемещению тапок старика-пиелонефритчика, шаркающего в темноте до уборной. Музыка становится громче, музыка становится тише. Музыка течет вместе со временем из радиопередатчиков, убегает сквозь вакуум упущенной спутником волной: может быть, эхо людских песнопений резонирует с волнами другой частоты, другой физики, подхватывается невидимыми глазу частицами или просто разливается между звезд, а мы и не знали. Время течет. Всё меняется. То, что мы знали вчера, то, что мы будем знать завтра, изменится. Иная физика, иная музыка, иные книги, всё в дозировке известных нам психотропных. Пища для души, пища для ума, сжиженная в ампулу и заправленная в инжектор, растертая в порошок, забитая в бумагу и насухо высмоленная, если угодно. Всё и сразу, сразу в мозг, без переваривания и траты драгоценных секунд на ожидание прихода. Без побочных эффектов. Без страха угодить за решетку. Только эффект и всегда на выбор, подробно описанный в шифре-инструкции к новому легалайзу. Ампула из светозащитного стекла попадает в просвет между роликами; пружина выполняет роль амортизатора. Одновременно из красочницы через краскопередающие ролики на клише подается краска. Клише делает отпечаток на покрытом желатином валике, который и печатает надпись на ампуле. Ампула с отпечатанной надписью поворачивается с помощью упора и попадает на скат. Надпись на ампуле: «Vampire: the Maquerade. Nuova Malattia». Несколько истершихся красных точек. Буквенно-цифровая кодировка. Цветное кольцо разлома; в нос бьет смешение запахов – отсыревшего прокуренного пальто, испарений браги, автомобильных выхлопов, бензина. И витэ. Запах витэ бьет в голову, минуя обонятельный нерв. Загрузка сразу в мозг, без посредников: не сразу осознаешь, как быстро эта дрянь расходится по исколотой вене. Время свернулось. Щелчок – и оно сорвалось с оси, разбрасывая по стеклу обломки механизма. Время загустело. Время превратилось в вязкий поток засахаренной крови. Время пошло вспять. [ . . . ] Крышка багажника «Лиззи» с хлопком поднимается вверх, скрипуче взвизгивая напоследок. Сила притяжения не властна: обратная физика выбрасывает пропитавшийся кровью сверток вверх, словно отскочивший от щитка мяч в штрафном броске Джеймса Нейсмита. Только когда сверток взлетает из багажника, только когда внушительных размеров итальянец ловко хватает его и закидывает на плечо, становятся понятны слишком человеческие габариты поклажи. Багажник – катафалк для бедных, замечает шагающий спиной вперед итальянец и вбирает в себя воздух ухмылкой, скрываясь в просвете двери. Его, кажется, совершенно не заботит прожженная в пальто дыра размером с пулевое отверстие. Тень рядом ловит двумя пальцами отскочивший от сырого асфальта бычок, немедленно прикладывая его к губам. Сила притяжения не властна, процесс горения – тоже, и бычок, вдруг вспыхивая красным, начинает прорастать из уголька белоснежным бумажным цилиндром. Пепел поднимается вверх, налипает на новорожденную сигарету. Сигарета становится больше, растет с каждой нервной затяжкой человека-из-тени: он выдавливает её в реальность, как стеклодув, наполняя только что высмоленным из бостонской улицы дымом. Пламя зажигалки крадет тлеющий кончик в металлический коробок. Пальцы человека-из-тени прячут свежую сигарету в карман, пристраивая канцерогенную палочку к её собратьям. Если посмотреть сейчас на проезжающие мимо автомобили, то можно решить, будто их толкает вперед чистая энергия света из округлых фар, а их шоферы обзавелись парой глаз на затылке. Человек-из-тени не смотрит на другие автомобили. Человек-из-тени верен своей «Лиззи». Человек-из-тени долго смотрит в автомобиль. Ловит плевок с асфальта. А затем, прекращая шарить в карманах с никак не желающей падать в пачку сигаретой, берется за ручку багажника и осторожно опускает крышку на место. Темнота. [ . . . ] Разбитая ампула падает в мусорный бак. Ты выжал её без остатка, насухо, выжал всё и сразу. Всё и сразу, сразу в мозг, без переваривания и траты драгоценных секунд на ожидание прихода. Без побочных эффектов. Без страха угодить за решетку. Только эффект и всегда на выбор, подробно описанный в шифре-инструкции к новому легалайзу. Ты ждал ревущих двадцатых, ковбой. Ревущих тысяча девятьсот двадцать девятых, вот чего ты ждал. Ждал обозначенный четырехзначной абстракцией порог перед падением, перед американскими горками на графиках биржевой торговли, ждал воскресного пролога, воскресной исповеди перед «черной» неделей на Уолл-стрит. Ждал того, чего обещал отпечаток на ампуле, верно, ковбой? Твои движения подобны барахтанью в джеме. Вены на руках трещат, как заполненные светящимся гелем палочки-браслеты, но в опустившемся на глаза полумраке горят только пульсирующие краснотой щеки. Ноги не идут, и ты падаешь в никуда со скользким хрустом – кажется, в тебе только что разбился вдребезги вестибулярный аппарат. Потерявшие чувствительность пальцы наугад нащупывают в целлофане стекло, и ты достаешь самый большой осколок. Зрачок под молочным бельмом вгрызается в шифр-инструкцию. Только эффект, всегда на выбор. Без страха угодить за решетку. Без побочных эффектов. Без траты драгоценных секунд на ожидание прихода. Без переваривания. Сразу в мозг. Всё и сразу. Хронолокационная симуляция. Прыжок сознания обратно во времени, в нужный год и в нужный город. Ревущие двадцатые, сконцентрированные в ампуле с «Nuova Malattia». Сквозь молоко слепоты правого глаза ты разглядываешь рассекающие задними колесами вперед допотопные автомобили и смело вышагивающих пятками людей в твидовых костюмах, понимая, что в целом рецептура не врет. Без страха. Без побочных эффектов. Без траты. Без. Без. Без. А затем твой зрячий глаз в последней вспышке света, в последнюю секунду перед тем, как реальный мир накроет пелена мрака, цепляет из нагромождения слов одно-единственное. Самое важное. То самое, которое пустило симуляцию в обратной перемотке. То самое, которое обратило все вспять. То самое, которое тебя прикончит. «Передозировка». Когда широко открытые глаза закрываются окончательно, ты понимаешь, что будет дальше. Ты сидишь на полу, не чувствуя холода кафельной плитки. Ты сидишь на полу, чувствуя, как стягивается в сморщенную первородную клетку кожа на руках. Ты заливаешься смехом. Захлебываешься в хохоте, в истеричном припадке хохота, который с каждой секундой становится всё тоньше. Ты смеешься, потому что ты не умрешь – теперь физически умереть, то есть состариться, издряхлеть и прекратить функционировать может только твоё бесполезное тело. Ты смеешься, потому что ты не умрешь. Ты перестанешь существовать иным способом. Ты, настоящий ты, то есть личность за оболочкой из костей, мяса и кожи, врезался сознанием в химически воспроизведенный ампулой метабарьер и теперь откатываешься, как взлетающее на нитке йо-йо. Кишки прыгают из-под колеса и превращаются в кошку; люди в спецовках лопатами ловят взлетающую с могилы землю и на веревках поднимают гроб, эксгумируя накрахмаленный труп женщины в мрачной, торжественной церемонии, пока родственники затягивают в себя слезы; пенис высасывает эякулят из презерватива в начале соития, цель которого – весьма болезненным образом помочь партнерше срастить разорванную девственную плеву. Ты смеешься. Смех – одна из немногих вещей, которую можно воспроизводить с обоих концов. Ты смеешься, потому что ты не умрешь. Ты смеешься, потому что родишься обратно. [ . . . ] Ключ зажигания на нейтральное положение, посередине – и четырехцилиндровый двигатель «Лиззи» заглох. Соответствуя инерции, машина цвета черной эмали еще немного проехала вперед на холостом ходу, замерла, дернулась назад и снова замерла, уже окончательно. В плоское лобовое стекло был виден мрачный тупиковый переулок, с мусором в картонных коробках и вымазанными в грязи плитами; в наружном зеркале заднего вида проплывали отражения других автомобилей, скользких и блестящих от пота бостонской сырости. Я выбрался наружу, хлопнув дверью и чуть не оставив внутри солидный кусок пальто. Влажный вечер разошелся по щекам, и я почувствовал градины холодного пота, выступившие за время поездки. Сопящий дородный итальянец в твидовом костюме выбрался следом, сложил фетровую кепи в карман и приладил жирно блестящую шевелюру. Он был спокоен, как кастрированный бык, и тушей был не мельче: трансмиссия «Лиззи», когда бугай наконец покинул машину, с облегчением заскрипела. Мятая сигарета сама собой оказалась во рту. Я курил в переулке, смотрел на колеса и мучительно думал, не переломятся ли они пополам, когда мы забросим в багажник еще одного пассажира. Плечи ныли тупой болью. Ныли еще после офиса Дугана: об этом, пропуская пиво в приличном баре, я как-нибудь потом расскажу. Много чего расскажу. Пока обойдемся одной фразой, засевшей в подсознании. «Столешница давила на спину, как крыша гроба». Искомый дом был примером столичной федералистской архитектуры, с классическим облицованным цоколем и стенами красного кирпича. Нарочитая статусность жильцов резала глаза шелковыми занавесками, люстрами из хрусталя; резала нос дорогим сигарным табаком; резала барабанные перепонки чистым джазом из дорогого проигрывателя. Американское джентельменство, сплошь состоящее из снобистских ублюдков разного толка, бросалось на квартиры в таких домах, как сбежавшее на россыпь хлеба тараканье. Нахапавший теплых мест клан Кеннеди состоял как раз из подобных паразитов. Я курил и плевал на обметенную плитку, скаля желтые зубы и покрываясь смолой черной зависти. Я считал Тимоти Кеннеди инфантильным ничтожеством, выплюнутым в реальную жизнь из-под мамкиной юбки и угодившим в мой кабинет благодаря связям. Меня раздражало то, как он попал на нынешнее место. Меня раздражало то, что его худая женоподобная рука ухватила за яйца все управление. Я курил и плевал на обметенную плитку, рассматривая дом, и меня до боли в деснах раздражало то, как хорошо устроился этот ублюдок. Но больше всего, больше снобизма и уверенности в собственном благополучии, меня раздражала его неприкосновенность. Как ни странно для Дугана, его голова в кой-то веки ухватила управление сознанием у члена. С Тимоти Кеннеди надо было кончать. — Конечно, я сейчас его позову, — неуверенно произнесла девушка с иссиня-черными волосами в приоткрытую дверь. Я сально улыбнулся сквозь щетину, зацепил обратно за пояс полицейский значок, провожая девушку взглядом. Мы с Бобби переглянулись, и я попытался напустить на лицо маску уверенности, хотя чувствовал себя скверно: итальянец наверняка это понял, хотя виду не показал. Во рту застрял ком, и я сглотнул его, уронив слюну со вкусом кошачьего помета в желудок: теперь казалось, что глотка насквозь высохла. Выкуренный едкий табак дал о себе знать. Кожа рук побледнела, пальцы разбил предательский тремор. Мое лицо, наверное, тоже стало белым, как снег, не считая кровавых крапинок на щеках. Для полной коллекции не хватало только припустить в штаны, подумал я, раздраженный собственным трепетом. Я знал, на что я способен. Я знал, что попадаю в дерьмовую ситуацию, и что у Кеннеди хватит связей, чтобы моя жизнь продлилась недолго в случае, если я облажаюсь. План Дугана, в котором мне отводится лишь роль инструмента, теперь не казался таким уж благоразумным. И мой план, в котором Дугану отводилась роль козла отпущения, только усугублял всё к чертовой матери. Я сделал тяжелый вдох, растягивая грудную клетку в дутом мужестве. Я сделал шумный выдох, пытаясь разогнать всех демонов сомнения, оседлавших мне мозг. Когда Тимоти Кеннеди, этот слащавый педик, начал открывать дверь, я все еще пытался совладать с собой. Мне нужна была уверенность в руках, инъекция уверенности, пока ногти оставляли глубокие отметины на ладонях. Я посмотрел на Бобби стекленеющими глазами. Время шло вперед неумолимой поступью. Мне нужно было пересечь черту, за которой начинается точка невозврата. Я знал, что внутри Кеннеди не один. Я знал, что, когда мы с Бобби зайдем внутрь, внутри никого не останется. Я знал, на что я способен. Я вытащил нож. [ . . . ] Человек-из-тени опускает крышку багажника, держась за ручку ладонью, спрятанной в перчатке. В перчатке из черной кожи, мокрой – вернее, собирающей на себе стекающие вверх капли влаги. И намокала она буквально на глазах. Он шагает назад, взлетает спиной по каменным ступеням в раскрывшуюся перед ним дверь – зеленоватую дверь дома, который служил ярким примером столичной федералистской архитектуры, с классическим облицованным цоколем и стенами красного кирпича. Цветочные горшки внутри, отделка декоративной лепниной: человек-из-тени не смотрит по сторонам, он явно спешит. Перед его непокрытым затылком появляется лестница, и он взлетает вверх, ловко сгибая колени и перескакивая через ступени в физически невозможных шагах. В карманах пальто звенят драгоценности, кипа мятых документов за пазухой липнут к хлопковой рубашке. Звук пересыпающегося металла, когда цепочка медальона-октаграммы подскакивает с каждой новой ступенью. Человек-из-тени входит в квартиру, хватая напоследок ручку и запирая дверь. Делает пару неловких, торопливых шагов назад, перескакивает через лежащее на полу окровавленное тело Тимоти Кеннеди, завернутое итальянцем в плотную ткань и затянутое в холщовый мешок: носок туфли сам собой задевает труп, и человек-из-тени продолжает свой шаг. Руки его ныряют в карманы, рассыпая горстями золото и серебро в ящик одной из комнат. Медальон-октаграмма возвращается на свое место, кипа документов – тоже: человек-из-тени раскладывает их в раскрытом сейфе, внимательно разглядывая напоследок и запирая хранилище на четырехзначный шифр. Граммофон руках человека-из-тени набирает громкость: Луи Армстронг ревет теперь так громко, что дрожат стекла. Женское тело с вымокшим платьем неподвижно лежит в углу, с разбросанным по белой стене содержимым черепа. Человек-из-тени вытаскивает пистолет Дугана и подбирает с пола пальто на несколько размеров больше, чем носит он сам. Оборачивает пальто вокруг руки с зажатым в ней пистолетом. Целится в кровавое пятно на стене. Луи Армстронг за спиной сотрясает стекла хриплым завыванием. Человек-из-тени выжимает курок. What a wonderful world. Пуля вылетает из стены, собирая ошметки кожи на стенах. Пуля летит в дымящийся ствол пистолета, проходя сквозь собирающуюся на глазах голову девушки с иссиня-черной копной волос: воскрешенная свинцом, она тут же ловит вернувшимися в рот зубами толстый тряпичный кляп. Когда пуля возвращается в пистолет, когда гильза прыгает в выбрасыватель, когда огонь превращается в порох – тогда человек-из-тени опускает обмотанную в пальто руку. Необъяснимым образом он, идущий задом наперед, знает, что будет дальше. Дальше: после того, как он спросит код от сейфа, но перед тем, как девушка с иссиня-черными волосами позовет Тимоти Кеннеди к двери для разговора с Айроном Рэдом. У человека-из-тени голова пошла кругом. Девушка с иссиня-черными волосами собирает глазами слезы одним непрерывным потоком, жует подхваченный с пола кляп. Она не смотрит на человека-из-тени. Она не смотрит на труп Тимоти Кеннеди, в которого медленно собирается растекшаяся лужа крови. Необъяснимым образом он, идущий задом наперед, знает, куда она смотрит. Туда, где через десяток обратных минут окажется сам человек-из-тени, с хирургической точностью собирая ножом кишки в теле напуганного восьмилетнего ребенка. « . . . And i think to myself What a wonderful world . . . »
  6. The Prophet

    Warhammer 40,000: Unholy Search

    Дикари схлынули с вытоптанного снега. Живой стеной, частоколом из грязных тел и засаленных лохм они окружили клок грязной, промерзлой земли. Их сухие, раскрасневшиеся от холода руки по кругу выкладывали горсти крупных камней, заключая капище Баптара нерушимым ритуальным кольцом. Речь умолкла, шепот обветренных губ стал беззвучным, тишина зазвенела в порывах ветра. Оставленные на кострах котелки клокотали над тлеющими углями; костями стучали связки амулетов, развешенные над пологом шатров. Вихри совсем утихли. Метель спала, будто её и не было. Тяжелые облака разошлись рваными просветами, калеча глаза тех, кто не смотрел в центр круга, ожогами снежной слепоты. Суд кровью, этот дикий обычай хольмганга, почитала сама природа. Накидка из шерстяного сукна колыхалась на ветру, стесняла движения: он сбросил её, открывая десяткам глаз доспехи, вымазанные кровью. Оружие мешало ему, прибивало к земле своим весом: он расцепил застежку, и на плащ рухнул громоздкий болтер, прибивая его к земле. Побелевшие пальцы оттянули ленту кожаного ремня: звякнула пряжка, и рядом с болтером упал грубый ольстер с болт-пистолетом внутри. Следом, с глухим ударом о мерзлую почву, упал цепной меч. Напротив него, затянув широкий, бугрящийся мясом торс толстыми шкурами, стоял Хагар Кровопийца. Ноги его, в разваливающихся обмотках, грызли ногтями снежный налет: даже согнув колени в боевой стойке, вождь был почти на голову выше каждого из своих соплеменников. Теперь, в свете местного солнца, его выщербленное шрамами, обветренное лицо с согнутым в переломе носом и выкрашенной в темный багрянец косматой бородой было легко рассмотреть: нескладное, с будто оплывшими щеками и по-акульи скатившимися глазницами, оно растягивалось тупой чернозубой ухмылкой и делало Хагара похожим на слабоумного. Эта убогая внешность наверняка не раз портила ему те редкие разговоры, на которые в юности нехотя соглашались объекты его обожания. Эта убогая внешность наверняка и подтолкнула Хагара к мысли, что всего гораздо легче добиться, если вместо черт лица воспользоваться косой саженью в плечах. Высокие и суровые дикари из ксурского племени, глядя на ужасающего своей мощью вождя, упирались взглядом в его подбородок. Сагот Сцевола, пепельник-еретик с планеты Иокантос, собиравшийся прикончить Хагара Кровопийцу, смотрел на вождя ксуров, задрав голову. Хлопая крыльями, пернатая тварь с непропорционально огромным клювом и блестящими черными глазами, затянутыми пеленой смерти, приземлилась на оставленный Хагаром трон и принялась колоть вмерзшую в него трупную плоть. Дикари глядели на сбросившего почти всё оружие, кроме металлической перчатки, Сцеволу: взгляды их были насмешливыми. Сцевола смотрел на Кровопийцу снизу вверх, сжимая и разжимая скрипящий на морозе силовой кулак. Кровопийца глядел в ответ, сверху вниз: памятуя обычай, он несколько раз плашмя ударил мечом об изрисованный рунами щит. Белок его глаз вдруг налился свинцовой тяжестью. Пернатая тварь задрала голову и посмотрела на капище поверх голов. Её мертвый взгляд встретился со взглядом Сцеволы: когда она оглушительно каркнула, пророча погибель, Сцевола сделал первый молниеносный рывок, разбрасывая комья треснувшей под ним почвы. Толпа по бокам расплылась грязным мазком, полосой сплошного зубоскалящего лица, растянутого на периферии туннельного зрения. Всё, что было вне толпы, потускнело и исчезло в размытом тумане, когда Сагот побежал через капище. К лицу прилила вскипевшая кровь. Глаза загорелись. Реальность вне Сагота перестала существовать: существовал только силовой кулак, которым наградил Сагота Кровавый Бог, сам Сагот на одном конце этого кулака, и Хагар, размозженная голова которого окажется на другом. Удары были подобны грому. Металл скрипел, терся друг о друга. Снопы искр жгли глаза, когда длань Кхорна била о рунический щит. Снопы искр жгли глаза, когда широкое лезвие меча застревала в железном кулаке. Кожа покрывалась холодной испариной, чтобы не почернеть от жара в пылу поединка. Ударом меча Хагар перерубал кости вековых скал, и гора обрушивалась, как подкошенная: ударом кулака Сагот разбивал в пыль то, что должно быть незыблемым. Воздух кипел, сотрясаемый битвой. Корка снега обращалась водой и исчезала испарившейся хмарью. Ничто сейчас не могло встать между ними, не взорвавшись кровавыми брызгами от одной только близости к этим ударам. Они оба были воинами. Достаточно хорошими, чтобы пройти путь кровавой жатвы и преуспеть в нём. Достаточно хорошими, чтобы дожить до этой схватки. Достаточно хорошими, чтобы эта схватка затягивалась в боевой танец. Кровопийца был огромен, силён и быстр, несмотря на размеры мускулов. Его боялись и уважали, потому что он был жестоким воином. Он мог брать любую женщину, потому что был жестоким воином. Он стал вождем, потому что был жестоким воином, и никто из тех, кто знал о его могуществе, не смог бы оспорить это решение: те, кто не знал о могуществе Кровопийцы или сомневался в нём, теперь были вмерзшими в дерево и железо кусками конечностей, и Хагар Кровопийца сидел на них, размышляя о новой битве. Для этого племени ксуров он был вождем, для других племен был страшной угрозой. Для многих, кто видел его живьем, Хагар был самим сыном Баптара, полубогом войны, быкочеловеком-авроксом, который поглотит Ксурунт. Для многих, кто видел его в сражении, Хагар Кровопийца был самим Баптаром. Сагот не знал, кто такой Хагар. В глазах ксуров Сагот, вышедший без оружия, был новой ногой – или той причудливой рукой – в троне их воителя. В глазах Хагара он был шагом к столь необходимой его племени стали: Хагар был сильнейшим воином, но Хагар не может биться один против сотни. В глазах капитана Сагот, умирающий на поле боя от пробитой мечом груди, был попыткой решить проблему чужими руками. Из-под волчьих шкур Хагара торчала наружу кость сломанного ребра. Одна из ног согнулась в колене не в ту сторону, в которую должна сгибаться, а из разрыва кожи сочилась кровь и сыпались осколки коленной чашечки. Левая рука едва держала щит, раздувшись и посинев в кисти. Правая рука исступленно давила на рукоять чудовищного лезвия, пропоровшего панцирь Сагота и перемалывающего внутренности под грудью в открытой ране. Изо рта Сагота текла горячая кровь. В глазах помутнело; конечности стали холодны, как лёд, колени подкосились. Дыхание спёрло: он или забыл, как дышать, или больше не имел лёгких. Его соперник, окровавленный и изломанный, но всё еще стоящий на ногах Хагар Кровопийца, вождь племени ксуров, наносил удар за ударом по обмякшему, застывшему телу. Хагар убивал его, убивал раз за разом, и он уже ничего не видел, кроме всполохов, и не слышал ничего, кроме тяжелого скрежета и хруста распарываемой плоти. Хагар в бешенстве бил его, бил снова и снова – а затем, когда он помедлил, занося затекшую руку для нового удара, Сагот поднял силовой кулак и ударил его наотмашь. Щека вождя распоролась о зубы, зубы же разлетелись по капищу, и он повалился набок с глухим стоном боли, царапая скулы о жесткую землю. Сагот Сцевола, пепельник-еретик с Иокантуса, взобрался на него сверху, прижал к земле и начал бить. И бить. И бить. Он бил, вбивал голову вождя ксуров в землю чудовищными ударами, пока не проломил толстую кость черепа и не забрызгал капище мозгом. Тело Хагара Кровопийцы – непобедимого полубога, даже самого Баптара, если верить словам полубезумных шаманов племени, – теперь тряслось в судорогах, а снег под его бедрами промокал и желтел, словно у ходящего под себя старика. А Сагот бил и бил, в ярости раскалывая череп дальше, превращая лицо Хагара в лопнувшие ошметки плоти, отрывая язык и сминая глаза, как вареные яйца: ничего, выше плеч, у вождя ксуров теперь не было, только кровоточащая рана и куски мышц, наплетенные на обрезок позвоночника. А затем, в своем бешенстве, в своем безумии, в ненависти к Хагару, в ненависти к ксурам, что в ужасе взирали на их мертвого вождя, в жгучей ненависти к капитану Анаис, к этой подлой твари, к этой суке, которая решила пожертвовать им, чтобы не марать руки, Сагот взял обрезки мяса с лица Хагара, сбросил шлем на землю и натянул лицо Хагара на своё лицо. Лопнувшие губы Хагара липкими кусками плоти висели на губах Сагота, и теперь губы Сагота кричали губами вождя. «Вы жалкие куски окровавленного дерьма, затянутого в одежду из кожи, — ревел Сагот-Хагар в толпу дикарей. — Вы никто и ничто, вы были ничем и останетесь ничем без этого безголового, обгадившегося ничтожества, — кричал он в их лица, плюясь кровью мертвого вождя, — и сам Кхорн сегодня показал, что вы заслуживаете только кончины. Вы трупы, вы хуже, чем трупы, вы дерьмо трупов, и у вас есть только один шанс искупить свою вонь – взять в руки оружие, взять палки и камни, мечи и копья, сжать руку в кулак и пойти убивать своих братьев, убивать до тех пор, пока на каждого из вас не будет по три убитых. И тогда, только тогда, когда запекшаяся кровь кусками будет сходить с вашей кожи под собственным весом, только тогда Бог Крови простит вас. Деритесь, мрази, деритесь, чтобы заслужить искупление!..» Толпа стояла, оцепенев. Кто-то крепче сжал оружие и в страхе поглядел по сторонам, пока изувеченное лицо их мертвого вождя кричало с головы Сагота Сцеволы. Сагот видел, как страх метался в их головах. Сагот кричал, что племя трусов ждет смерть, смерть еще более худшая, чем у этого безголового, обгадившегося ничтожества. Сагот кричал, что Хагару был преподнесен дар умереть в достойной битве. Затем он плюнул на труп, поднял испещренные рунами меч и щит, плюнул снова и начал рубить тело Хагара на куски, а отсеченное мясо бросать в дикарей, словно корм для свиней. Затем вырезал Хагару сердце и начал рвать его на куски зубами, раскусывая желудочки. Затем поднял его труп на трон, как обещал самому себе, и начал поливать обрубок шеи собственной мочой, а когда кто-то из группы захотел его прервать, Сагот пообещал проделать с ним то же самое, если ему скажут еще хоть одно слово. Сагот забрал всё, что смог забрать с мертвого вождя ксуров. Забрал его душу, его честь и легенды о нём. Забрал его сердце, которое сожрал и которым заблевал тело вождя на троне. Забрал его меч и щит, испещренные рунами. Забрал бледноликую рабыню с повязкой на лице, подняв её из грязи перед его троном. Так было.
  7. The Prophet

    Warhammer 40,000: Unholy Search

    Океан снежного покрова. Плиты лопнувшего наста уходили в дымку горизонта, выступали из сугробов острыми краями, как обшивка искореженного варпом космического скитальца. Глаза слезились – слезились от пронизывающего ветра, а от холода стали стеклянными: два прозрачных куска стекла, исполненных ремесленником-стеклодувом, до крови царапали мёрзлую корку век и болтались на липких соплях. Холода Сцевола не чувствовал. Чувствовал, как вот-вот затрещат складки губ на лице. Холода не чувствовал. Чувствовал каленое железо мороза, которое приложили к щекам. Холода не чувствовал. Всего, что было ниже колен – тоже. Из ноздрей текло. Там, где прохудился нательник, панцирная пласталь прилипала к телу. Выхаркнутая мокрота успевала зазвенеть еще в воздухе. Сагот Сцевола, пепельник-еретик с планеты Иокантус, холода не чувствовал. Обычного холода. Привычного. Замерев на месте и свернувшись калачиком, в холоде можно было выжить. В холоде на Иокантусе. На Ксурунте – нет. Жизнь учит: всё познается в сравнении. Болтер – или цепной меч. Хаос – или прислуживание шавкам Империума. В этом уроке был смысл. Ксурунтскую зиму обмороженный до сердцевины костей Сцевола теперь ненавидел больше расстрельного гвардейского мяса, разбрызгивающего на поле боя дерьмо вместо крови. Ненавидел эту зиму больше ублюдочных слаанешитов. Больше, чем псайкеров, астропатов, магосов, парий и прочего тщедушного биоматериала, прятавшегося за его спиной. Из ноздрей по-прежнему текло. Там, где прохудился нательник, кожа покрывалась синими пятнами. Мокрота успевала зазвенеть еще на зубах. Неудивительно, что у вождя склеились намертво извилины мозга. Она ступила вперед, ладонью указав на Сагота – и Сагот, унимая зубную дрожь скрипящими мышцами лица и предвкушением кровавой жатвы, ступил за ней следом. Сагот даже ничего не сказал. Не растянул лицо в ухмылке, как обезумевший мясник. Не бряцал оружием. Не храбрился. Просто вышел вперед, разбивая шапку снега на тяжелых сапогах. Варвары ожидали, наверное, что следом за капитаном выйдет кто-то из падших Астартес. Обмороженному Сцеволе было плевать. Он вышел вперёд не караванным пугалой с бугрящимися мускулами и не корчащим физиономии паяцем. Сцевола вышел вперед, чтобы убить их вождя. И Сцевола убьет их вождя. Сцевола убьет их вождя, как свинью, и прилюдно выпотрошит тушу. Натянет его кишки на предплечье, подобно бечевке. Срежет с него лицо, натянет на своё и назовет себя вождём Хагаром. Насадит разрезанный поперек труп на этот самодельный трон из бронзы, дерева и человеческих конечностей. Назовёт этот трон троном милосердия. А потом вырежет их всех. Ноздри вымерзли. Там, где прохудился нательник, рвалось мясо. Ледяная мокрота звенела уже в глотке. Они ожидали, что следом за капитаном выйдет кто-то из падших Астартес. Они возбужденно перешептывались на ломаном готике, на смеси лающего хрипа и визга свиней. Пришельцев здесь никто не ждал: Сцеволу, в одиночку выходящего против избранного могучим Баптаром – тем более. Обмороженному Сцеволе было плевать. Поэтому Сцевола собрал в глотке плотный комок носовой слизи и молча сплюнул прямо на ноги Хагару, вымазывая ступни в соплях.
  8. The Prophet

    Warhammer 40,000: Unholy Search

    Воздух, подобный шелесту сухой плети по помосту позорных столбов. Унижение взято за тембр, осмеяние взято за тон: речь её расходилась по крейсера кругами на стоячем болоте, вспенивалась у грязных подошв нотами бархата. Во рту стало вязко, органы чувств изменяли плоти и путались в паутине тела. Глаза дышали солью. Барабанная перепонка кожи сотрясалась с каждым словом, как высушенный гонг. Сосочки языка, не моргая, смотрели на скверную пасть, пока липкие и холодные щупальца колдуньи забавлялись с тканями в голове. Ноздри пепельника растянулись во вдохе: чувствуя, как ребра впиваются в металл, он поморщился и моргнул, боясь выплюнуть глаза из орбит. Он мало слышал о поклонниках Тзинча. Достаточно, чтобы не драться рядом с ними. Достаточно, чтобы не стоять подле них. Достаточно, чтобы не смотреть им в глаза, не разглядывать в их бесконечной бездне ухмылку Кукловода, не потеряться в нитях и щупальцах. Он мало слушал о поклонниках Тзинча – достаточно, чтобы понять, что один распутанный в азарте клубок загадок всегда сплетается в следующий. Капкану неутолимого страха от незнания он всегда предпочитал смерть от неутолимой жажды крови. Тзинч. Принц марионеток. Его длань – на одном конце нити, дурак – на другой. Иллюзия Ксурунта продолжала вращаться, отбрасывая ломаные тени с лиц еретиков. Тени сползали на пол черным занавесом: голограмма вращалась, за фигурами росла обрывками темноты, и ткань её – то ли иллюзия, то ли игра света, – терзалась во мраке вихрями варп-штормов. Магистр. Зачумленный. Альфарий. Капитан. Ренегат. Каждый – с обсидиановой рукоятью в ладони. Каждый – в сердце Империума. Каждый – исполнивший волю Хаоса. Сагот Сцевола тихо высушил чашку. Так не бывает. И не будет. — Дикие люди суровы, — произнес еретик, пряча взгляд в черном осадке чашки. — Не безумны. Мы найдем племя. Мы узнаем от их ваев то, что должны знать. Мы вспорем их брюхи, вспорем брюхи мужчин, женщин, детей и стариков, сожжем их шатры и понесем с собой внутренности. Мы засеем пустоши перед верваем Ксурунта костями и мясом. Сагот Сцевола взял чашку из плохой пластали в другую руку. Силовой кулак обхватил её: чашка сдавленно заскрипела. — Мы покажем, что мы можем. И скажем, что мы хотим. Дикие люди суровы, – повторил Сагот, и чашка вдруг исчезла в зажатом кулаке, как скомканный лист бумаги. — Но не безумны. Они знают, что такое война. Знают, что такое смерть. Знают, что такое сила. Они уступят нам. Комок пластали звонко упал вниз. Питье окончено.
  9. The Prophet

    Warhammer 40,000: Unholy Search

    Сегментированная змея выползла из-под лохмотьев магоса. Извивалась в сухом воздухе, приближаясь к невидимой добыче ближе и ближе: металл на ней натянулся, словно сжатая до предела пружина, раскаленная от внутреннего напряжения. Змея деформировалась, кипела, замерла: затем разогнулась, сдавленно клацнула жвалами из пластали, отчленяя завидный кусок капитанской сосредоточенности – и мостик крейсера «Империум Серый», над которым мерно светился подрагивающий голографический шар, буквально взорвался загаженностью псионического подпространства. Когда она взялась за болтер, толстые стекла заскрипели от гнева. Когда она сжала рукоять, волокна фотонных линий вскипели докрасна. Когда она повысила голос, металлические пластины смяли собственную кристаллическую решетку, как под весом Имперского Рыцаря. Когда она сорвалась на крик, ядра атомных цепочек задрожали на грани разрыва от перенасыщения электронами. И когда она взревела, и из уст её вырвался чистый гнев Имматериума, и захлестнул он сущее подобно цунами вспыхнувшего прометия, в жидком пламени своём пожирая всё без остатка – тогда Сагот Сцевола, чуя в чреслах своих кипение собравшейся крови, почти пожалел о том, что излил всю свою страсть на тела разорванных в клочья сервиторов. Каждую складку на её шее он раздавил бы кхорнитской клешней, разорвал бы каждый хрящ её нечестивой глотки своей оскверненной дланью. Иссушил её губы, обескровил бы их, выгрыз колотыми зубами вместе с мясом оторванных щёк; захлебывался плещущей из неё жидкостью, лакая её подобно ослепленному жаждой путнику, припавшему к ручью водопоя; терзал бы её плоть, сдавил грудь жестким панцирем; держал прижатой к полу, пока она не растеклась бы по нему потной кровавой массой, обессилевшей и молящей о пощаде. Каждую клетку её тела он превратил бы в поле нескончаемой, выжимающей насухо плоть войны. И только потом он бы с ней кончил. Еретик обтер лицо и голову, снимая выделения сервиторов вместе с выступившей испариной и оставляя эту жижу кровавым пятном на поножах. Он хмыкнул, облизнул кровоточащие десны, выудил языком налипший на эмаль лист и сплюнул его в чашку. Еще минуту назад бурлящая в пламени, обжигающая ладонь танна теперь казалась бадьей, зачерпнутой в проруби. Голограмма планеты горела перед ними. Завораживала не меньше, чем повергнутая в гнев Анаис, но и не больше. Сцевола смотрел на иллюзию, собранную ауспексом, на рытвины и горные хребты, на промозглую сырость степей и пустынные плоскогорья. Он смотрел на неё, как в зеркало своих снов. Даже сквозь эту иллюзию, этот объемный, несовершенный пикт, он чуял. — Загон для скота, — выплюнул пепельник обваренную траву. — И мы – загонщики. Сомкнутая в кольцо восьмиконечная звезда на его широкоскулом лице стала вдруг угольно-черной.
  10. The Prophet

    Warhammer 40,000: Unholy Search

    Всякое существо есть не более, чем книга крови. Стисни обложку из кожи в руках и раскрой – так, чтобы сокрытая мудрость ручьем растеклась по узловатой ладони. [ . . . ] Машинное масло било в лицо вперемешку с кровавым ихором. Тошнотворный фонтан, смесь гнили с синтетическим жиром, забрызгивающая впадины глазниц гнойным экссудатом и смазкой загущенного солидолеума: давление выжимало смесь из прорванных трубок, выдавливало в пробоины и разбрызгивало наружу, сквозь ошметки сырой плоти и механические части тел, издавая при этом угасающее шипение сжатого газа. Вдавленный в стену, скользкий, извивающийся клубок – грязное, противоестественное сплетение металла и выцветающего на глазах, отмирающего мяса, – разваливался на глазах, натужно шипя и жидко хлюпая искореженными внутренностями. Лишенные гидравлической энергии, чудовищные сервисные механодендриты сначала скрутились узлом над истрепанным алым капюшоном, напоминая обожженные щупальца, а затем обмякли и упали вниз, сотрясаемые конвульсиями. Пласты наращенной на механическую арматуру биоткани чернели и сжимались без осмоса сукрозоли: белые струи синтетической жидкости, тоже брызгавшие из развороченной груди, придавали гнилому маслу привкус кровавой сладости. Сагот рывком вытянул силовой кулак из капкана полированных ребер. Туша в красной мантии, с лязганьем и треском иссохшей кожи, повалилась на решетчатое покрытие отсека, разбрасывая из-под одежд толстые трубки кишок вперемешку с кусками пораженной некрозом органики. Груда лома, формой окончательно потерявшее всякое сходство с гуманоидами, и не более того: пепельник прошелся по останкам техножреца, давя скользкие внутренности. Делая это, Сагот испытывал неестественное, безумное и чужеродное для разумного существа удовлетворение, слушая, как лопается содержимое мокрых лохмотьев. Теперь, под вязкой маской сукрозоли, солидолеума и запекшихся сгустков ихора, на лице его растянулась зубоскальная ухмылка, полная беспричинной ненависти и невыразимого презрения; теперь, с желеобразных шаров глаз медленно сходила пелена свинцового тумана. На слепой белизне проступила темная радужка, в радужке проявился осколок зрачка. От схлынувшей крови остались лишь тонкие багровые рубцы: Сагот сморгнул вылитый в глаза гной, растер его пальцем по скулам и этим же пальцем, почти не глядя на забитую рунической символикой техническую панель, раздавил знак поверх выпуклой кнопки, оформленной в плоский круг. Клавиша опустилась. Ободок круга загорелся тусклым, едва различимым светом, и начал медленно подниматься обратно, выжимаемый прессом. Под обшивкой двери заскрипели ригельные пружины, сдавливаемые с оглушительным скрежетом. Удар. Удар. Удар. Еще удар. Толстые прутья вышли из пазов, вползли в проемы, словно втянутое в кожу выдвижное лезвие убийцы. В монолите двери будто появилась угловатая трещина, а затем створки, растягиваясь магнитными рельсами, поползли в стороны. Книга раскрылась. Сервиторы-убийцы, которых он искал, замерли в ней бездумными тушами изуродованной плоти. Проём выдохнул в лицо морозным покалыванием, конденсат которого собирался на решетках пола каплями трупного яда. Сагот вдруг понял, как сильно, как чрезмерно сильно, шагнув за пределы возможностей нервных структур и за грань человеческого понимания, обострились его чувства. Каждую клетку их тел, с отвердевшими на ней мазками солёных выделений, он чувствовал возбудившимися сосочками языка, будто пробовал сервиторов на вкус; зрачки сжались в абстрактную точку – Сагот это чувствовал, – рассматривали каждую пору и каждую складку, рассечения и рубцы длиной не более чем в толщину ногтя выглядели для него разрывами, соразмерными только с рубцом Ока Ужаса – и через них в уши еретика лились из Имматериума крики бесконечной боли, лилась кровавая оргия, лились лязганье мечей и грохот болтеров, и звенели отстрелянные гильзы, и крики, и разрезаемые куски плоти, и ржавеющее на глазах мясо, и оседающая пыль, что гремела, падая на изрытую каменистую почву, изрытую культями вырванных ног, пропоротую в агонии фалангами пальцев, расколовшуюся под полчищами берсерков с той и с другой стороны – А НАД НИМИ РОСЛА, РОСЛА И РОСЛА ГОРА ИЗ ОСКАЛИВШИХСЯ ЧЕРЕПОВ, РОСЛА СКВОЗЬ КАМЕНЬ И КРОВЬ, КОЛОЛА СОБОЙ ЗАПЕКШИЙСЯ ОНИКС И ПОДНИМАЛАСЬ ВВЕРХ, ВЫШЕ И ВЫШЕ, ТАК ВЫСОКО, ЧТО УЖЕ НЕЛЬЗЯ РАЗОБРАТЬ ИЗ-ЗА ПОДНЯВШЕГОСЯ ЯДОВИТОГО СМРАДА И СВИНЦОВОЙ ПЕПЕЛЬНОЙ БУРИ СУЩЕСТВО, ВЗИРАЮЩЕЕ НА ПОЛЕ БИТВЫ; НО ОНО БЫЛО ТАМ, И СМЕХ ЕГО БЫЛ ПОДОБЕН РЁВУ, А ОТ РЁВА НАДКАЛЫВАЛИСЬ ГОЛОВЫ И ЗАЛИВАЛИСЬ ЛИЦА КРОВЬЮ, И ГЛАЗА ЛОПАЛИСЬ НА РАСПОРОТЫЕ ОШМЕТКИ, И ЧЕЛЮСТИ СЖИМАЛИСЬ ТАК СИЛЬНО, ЧТО ЗУБЫ ВЫЛАМЫВАЛИСЬ ИЗ КРОВОТОЧАЩИХ ДЕСЕН И ПАДАЛИ В ГЛОТКУ, ЦАРАПАЛИ МЯГКИЙ ЯЗЫК ОСКОЛКАМИ И ВСПАРЫВАЛИ ЖЕЛУДОК, РАЗЛИВАЯ ПО ТЕЛУ ЕДКУЮ ЖЕЛЧЬ . . . И всё горело. [ . . . ] Сагот Сцевола, пепельник-еретик с планеты Иокантус, поднялся на капитанский мостик последним. Сочленения панцирной брони терлись друг об друга, вместо лязганья издавая звук перерабатываемой в стеклянных цилиндрах питательной органики: кожаный ремень болтера, плохо обработанный и покрытый царапинами с проступающей кровью, скользил на влажном плече, с каждым шагом Сцеволы разбрасывая в стороны капли маслянистого гноя и плавающие в них сгустки запекшейся крови. Силовой кулак, въевшийся в мясо правой руки, Сагот держал на перевязи кожаных шнурков, стянутых в пояс, привычно зацепив орудие Кхорна за металлический большой палец. Он шел молча, неторопливо, вдавливая подошву в покрытие, шаг за шагом. В руке его дымилась кружка из непригодной пластали с истершейся аквилой, в которой, свернувшись в водоворот, варилась горсть мелко нарезанной травы для питья. В глубоких глазах читалось скупое удовлетворение. Он шел молча, неторопливо, вдавливая подошву в покрытие, шаг за шагом – и шаг за шагом за его спиной появлялись мокрые свинцовые опечатки из маслянистой крови и раздавленной плоти, засыхая под выжигающими его взглядами. Отойдя в сторону от остальных, Сцевола замер, повернулся к ним лицом и, сохраняя молчание, затянул в рот горячую жидкость, сплевывая застрявшую меж зубов траву на пол.
  11. The Prophet

    Warhammer 40,000: Unholy Search

    Потолок каюты пустоходов затягивала тарабарщина золоченой вязи, искусно наплетенная на палисандр поверх жирного слоя облупившегося лака. Драгоценная паутина слабо поблескивала в свете танцующего пламени; и мерцала сквозь осевшую на золоте копоть, тускло и блекло; и терялась затем в плесневелом мраке, когда выгорал следующий, теперь уже только точащий дым фитиль – утопленник плавленного липида: и пустые посулы высокого готика, сокрытые для страждущих в напаянных сканщиком-арахнидом филигранных узорах, окутывала непреодолимая тьма – а с приходом тьмы память тех, кто меж звона склянок денно и нощно молился в потолок по словам-сплавам, неумолимо пожирало забвение. И сходили они с ума. И прозревали они. И бритвой срезали они вымолвленное с языков своих, и плевались кровавой пеной, и сквозь мясо распоротых губ поносили лживую вязь. И сходили они с ума. И прозревали они. И умирали. И было так. Он пробудился на холодной подстилке, чувствуя обритым затылком и выступающим сквозь мясо хребтом под собой влажное пятно пота. Последняя из чадящих свечей погасла: пламя расплавило вылепленный из жира рог, и тот растекся по напольной доске волнами бледно-розовой бесформенной массы – будто кусок откромсанной с тела плоти, брошенный кожей вверх. Свеча, уголёк фитиля которой еще выпускал вверх тонкие струйки дыма, погасла давно и была последней из десятка свеч, оставленных для согрева до пред-полуденной первой склянки: теперь его бил озноб, а тело покрывалось зудящими горстями сыпи. Сагот Сцевола, пепельник-еретик с Иокантоса, подобрал оледеневшие ступни под себя и сел, скрестив сухие ноги на кочевой манер. Ткань нательника поначалу заскрипела, а затем, когда Сцевола сгорбил спину и с выдохом опустил плечи, с треском переломилась жесткими пластинами засохшей шерсти. За колокольную ночь сукно пропиталось гнойной сукровицей и пристало к торсу, будто не сброшенная в змеиной манере вторая плоть: отдирая налипшее тряпье, он чувствовал, как лопается кровяная короста, как рвется отделяемая от одежд кожа, как вязкое и жидкое стекает по животу вниз, пропитывая опоясывающую его мешковину штанов. Струящееся подношение текло сквозь него, собирало соленые капли в морщинистой паутине на уголках глаз. Холодную спину снова покрыла зудящая сыпь, сбежавшая на ягодицы. Корсет волокнистых мышц свело судорогой. Пальцы на ступнях сжались в подобие клюва аквилы, а затем выгнулись обратно, выстреливая в воздух каюты достигшим их болезненным импульсом. Это не было наслаждением. Это не было невыносимо. Это было жалкой порцией воздаяния – воздаяния честного и вознаграждаемого, в отличие от зверства имперских десятин. Вознаграждаемого, в отличие от скармливаемых «призрачному пламени» в междоусобной войне вайских варбанд за бессмысленный губернаторский титул. Честного, в отличие от бесконечного оброка шепчущими-с-травами и призывателями-дождя, покидающих Иокантос на кораблях цвета смоли. Это не было наслаждением. Это не было невыносимо. Это было. И было так. Наконец он поднялся, сквозь дрожь в ногах ощущая, как гудит и трепещет оскверненное влиянием Хаоса судно. Растянутые мышцы тяжелели и пульсировали, наполняясь выдавленной в них артериальной кровью. Конечности наливались жидким свинцом, вены вздувались синими трубками величиной с ленточного червя, изъеденная струпьями кожа бугрилась на распухающем мясе. Лицо Сагота Сцеволы, смуглое лицо пепельного степняка с широкими скулами и кривым рассечением век побагровело, белки глаз гневно заалели лопнувшей сеткой капилляр. Взгляд заволокло красным, когда пепельник начал заковывать себя в панцирный доспех, роняя на запёкшуюся поверх брони кровь слюну с привкусом железа – всегда железа: он знал, кто послал ему бледноликую бестию во сне, кто послал её сейчас и посылал семь раз прежде, возводя перед широко закрытыми глазами руины поверженной Терры. Сегодня был восьмой раз, и крови было мало, и кровь должна быть пролита, и крови должно быть столько, чтобы чаша из выскобленного черепа наполнилась до краев. Сагот не слышал ни хрипения вокса, вплетенного в арочные проемы, ни гула двигателей крейсера, ни собственных шагов, эхо которых утопало в корабельной какофонии. В заложенных ушах пепельника Сагота, удобрявшего телами поля и пожинавшего всходы «призрачного пламени» задолго до того, как стать еретиком, была лишь пульсация кипящих внутренностей – и он желал узреть их кипение собственными глазами.
  12. The Prophet

    Warhammer 40,000: Unholy Search (запись/обсуждение)

    S A G G O T H S C A E V O L A Родиться пушечным мясом – ради кормежки гнилоустных плутократов Империума. Жить прозревшим еретиком – ради благосклонности Темных Богов. Умереть алчущим изгоем – ради самого себя. Таков Хаос. Скармливая призрачному пламени Имя: Сагот Сцевола Пол: Мужской Рост/вес: 179/67 Возраст: 24 Родной мир: Иокантос Специальность: Ренегат Путь: Кхорн Принадлежность: Кхорн Hide Характеристики Ближний Бой – 50 Дальний Бой – 40 Сила – 51 Выносливость – 41 Ловкость – 43 Интеллект – 22 Сила Воли – 35 Товарищество – 20 Восприятие – 31 Дурная Слава – 8 Раны – 11 Порча – 23 450 ОО Hide Навыки Атлетика, Аварнесс, Уклонение (+10), Парирование, Схоластика (Тактика Империалис), Общие Знания (Война), Управление (Surface ), Запугивание, Выживание, Медика, Лингвистика (Low Gothic), Общие знания (Screaming Vortex, Imperium), Ремесло (Chymist). Hide Таланты Jaded, Quick Draw, Rapid Reload, Weapon Training (Chain, Las, Prime, SP), Heavy Weapon Training (Bolt), Catfall, Sure Stike (-10 к штрафу на объявленные атаки в ближ. бою), Takedown (стан при хотя бы 1 пункте урона), Ambidexter, Swift Attack (+1 атака за каждые 2 степени успеха), Crushing Blow (дополнительный урон, равный половине степени значения WS), Blade Master, Frenzy, Battle Rage. Hide Дары Богов Кхорн: 6 Неделимый: 3 Нургл: 1 1: F L A S H - F U S E D W E A P O N Hide Имущество Хороший Болтер, болт-пистолет, цепной меч, легкая панцирная броня, тяжелая панцирная броня и шлем, силовой кулак (Flash-fused Legacy Weapon), рунический щит, рунический меч. Hide OST Hide
  13. The Prophet

    Cyberpunk 2020: The Uncanny Valley

    Д_Е_Н_Ь Б О Н Н И Б Р А Н К О Rockeboy Magazine New York, September 13, 2020 Заявления Катрины Клеменс, директора по маркетингу и официального представителя рок-группы «Atomic Blast», а также генерального менеджера группы, проф. Дж. И. Эскобара, наконец нашли свое подтверждение: новый сингловый альбом Стиви Стоукса «Fallen Condom» увидит свет через три дня, на его лайф-выступлении в Найт Сити. Многие фанаты были возмущены сменой имиджа исполнителя-идору, оставляя сотни гневных комментариев на страничке рокербоя в СимСтимеTM, однако Катрина Клеменс отметила, что «Стиви Стоукс остается верен тем же принципам, которым он был верен во время физического существования: просто время идет, и он идет в ногу со временем». «@#$% вас всех в рот», лаконично резюмировал её слова сам идору. Заливаешь глотку шипучкой из вскрытой банки, обжигая воспаленное горло. Две таблетки кладешь под язык: рассасываешь ментоловые кругляши, чувствуешь, как немеют обескровленные щеки. Синтетический анальгетик пронзительного голубого цвета, типа ополаскивателя «Листерин», сублимированный и сжатый до размеров монеты в двадцать пять центов: Джименс настоял на том, чтобы ты жрала эту дрянь перед каждым выходом в свет – всё из-за того медиа-мудилы и его статьи, с красочным описанием целого списка наркотиков, который нужно выжрать в юности, чтобы изо рта фаворитки Стоукса так сильно несло дерьмом. Профессор Джименс, генеральный менеджер всей этой поп-шараги, не был ни хорошим, ни плохим парнем. Затянутый в костюм корп с зализанным хайером, оставивший преподавательскую деятельность в Гарвардской бизнес-школе ради раскрутки перспективных рокербоев вроде Стива, был очумевшим фанатиком музыки и из-за упорства, пожалуй, мог бы стать далеко не самым дерьмовым исполнителем – вот только музыкальный слух у него не просто отсутствовал, а измерялся отрицательными величинами. Профессор Джименс, генеральный менеджер всей этой поп-шараги «Атомик Бласт», не был ни хорошим, ни плохим парнем. Он был дерьмовым певцом, которого не пускали в караоке-бары, и был безупречным управленцем, контролирующим все процессы музыкального бизнеса на уровне дирижера первой величины. Но это было неважно. В первую очередь профессор Джименс был корпоратом. Американским корпоратом. Затянутым в костюм американским копроратом, который бережно придерживает твои волосы, пока ты заблевываешь ему туфли во время очередного отходняка. Затянутым в костюм американским корпоратом, который смачивает в раковине полотенце, чтобы хорошенько [censored] тебя за очередной наркосрыв – за видео, где ты куришь сигареты не той марки, за отсутствие просмотров под постом в СимСтиме, и так далее, – не оставляя следов на мягкой коже. Затянутым в костюм американским корпоратом, который заправляет всей этой медийной некрофилией с рокербоем по имени Стиви Стоукс. — Эйс считает, что тебе нужен личный телохранитель, — вдруг сказал Джименс сквозь пелену голографического интерфейса, разделявшего ваши кресла в комфортабельном заднике седана. Сказал буднично, не отвлекаясь от контрактов, графиков и схем, которые вились вокруг его фигуры, будто рой взбудораженных пчёл. Эйс. Бывший коп, прошедший через небоскреб вертикалей государственной службы. Наглухо отбитый во всех вопросах, кроме тех, что касались охраны и правопорядка. Для человека, который возглавляет охрану, Эйс был хорошим парнем – из тех хороших парней, которые не убивают людей. Из тех хороших парней, которые стараются найти способ искалечить человека до состояния, из-за которого в медцентре разводят руками. Мягкий свет вмонтированных ламп и блики голоинтерфейса разгоняли полумрак салона. Стоял день: весь солнечный свет остался там, снаружи, за тонированными стеклами бизнес-седана, растекался по окружавшей машину многолюдной толпе Чайнатауна. Их всех будто прорвало. «Всё по плану, — произносил Джименс, когда их BMW опять замедлял ход, и люди начинали качать автомобиль, не в силах прорваться внутрь. — В соответствии с графиком.» От отпечатков потных ладоней, тонированные стекла седана желтели на глазах. — Из-за организации концерта в клубе «Атлантис» Эйс никого подыскать не смог, — произнес Джименс. Интерфейс потух, и стекла его встроенных светоотражающих очков ушли в металлический разрез над глазницами. — Подберешь его сама, когда пойдешь на шоппинг. Это обязательно, — это он про шоппинг. — Потраться на ширпотреб, прилюдно и дерзко. В конце концов, ничего, дороже внимания публики к концерту, ты не купишь. Машина остановилась. Приехали. Джименс взял тебя за руку. Вернее, взял твою руку: сдавил безымянный палец и надел на него тонкое золотое кольцо, заблаговременно смазанное лубрикантом со стойким запахом вишни. — И не забывай, что ты помолвлена, мать твою. Отражение города плыло вниз – скользило по высеребренному стеклу башен-близнецов, пока прозрачный, как вода, цилиндр лифта поднимался всё выше. Отражение идеального города, отражение мечты имени Ричарда Найта, трескалось на проходящих меж стеклами швах, пока удаляющаяся земля и блеск солнца внутри хрустальных стенок лифта сверлили в твоем мозгу зачатки акрофобии. Отель Хайкорт Плаза. Двадцать восемь этажей, четыре лифта с открытым обзором. Белое золото интерьера, вылизанного под ранний ар-деко. Зона отдыха с бассейном, саунами, спа-салоном, фитнес-центром. Французский ресторан Le Fontainebleau, награжденный пару лет назад мишленовской звездой. Это место буквально пахло роскошью – пахло так сильно, что в кабине лифта даже не пускали рекламу с плавающих голограмм. Первые двадцать четыре этажа были забронированы на несколько недель вперед – туристами, дельцами, типичными денежными мешками, утомившимися от вспышек сенсорных панелей на кухне. На двадцать восьмом этаже располагались два пентхауса, по одному на каждую башню. Эти апартаменты были зарезервированы всегда – их держали закрытыми для верхушки штата, корпоративных воротил и рокербоев-миллионеров, некоторые из которых выбирали самое высокое окно отеля Хайкорт Плаза самой близкой дверью в иной мир. Вы жили на двадцать седьмом. Слова, которые тебе передал Джименс при вашей первой встрече, звучали так: «Я знаю, что ты очень любишь это своё дело. Как отец, я уважаю твой выбор. Но я ухожу в люди, и не хочу, чтобы ты оставалась в теневом бизнесе с моим родовым именем. Я знаю, как лучше, так что Бонни, дорогая моя, любимая моя, закрой свою пасть и будь хорошей девочкой». Видимо, после смерти Хуана, которому буквально выпекло мозг, папа проникся идеей законного предпринимательства и страхом за свою шкуру. Видимо, папе не хотелось, чтобы твой очередной заскок застал его дулом пистолета у башки. При вашей первой встрече, когда Эйс и несколько левых соло вломились в комбатзоновский притон черных техов и устроили там сцену похлеще грабежа ювелирки в Антверпене, Джименс разложил на столе документы и детально оговорил условия. Твоя роль в группе – кусок декорации, отрывающий внимание публики и медийщиков от ненужных вопросов. Выбор сделан самим Стиви – не во плоти, разумеется. Ты просто подошла под критерии сгенерированных предпочтений рокербоя, основанных на массиве имеющейся информации. В контракте было обговорено, что в целях маркетинговой компании по продвижению группы в первый глянцевый эшелон ваша свадьба планируется на конец ноября: всё это подкреплялось расчетами Катрины Клеменс, которая уже готовила мощную рекламную бомбу. Джименс говорил, что в этом нет ничего странного или пугающего. Он просто сказал, что для Запада, с мастодонтами музыкальной индустрии вроде Сильверхэнда, Евродайн или Джека Энтропи, это в новинку. При вашей первой встрече, когда парни Джименса вкатили в притон тяжеленный раскрытый гроб с трупом Стиви Стоукса в аэрозольной консервации, а сам корпорат активировал голопроектор, выводя в подвальном помещении живую модельку грустно улыбающегося идору, ты настолько [censored], что даже думать не могла. Пока стеклянные створки не разъехались, распуская вас по разным дверям коридора, вы так и ехали в лифте. Вчетвером. Ты. Профессор. Идору. Гроб.
  14. The Prophet

    World of Darkness: VtM "Nuova Malattia"

    Грудь сжимало так, словно скорчился в три погибели, стараясь не раскрыться наизнанку при первом же легком кашле. Колесил по бостонскому асфальту, сырому и треснувшему. Сырому, потому что было сыро. Треснувшему, потому что Бинтаун наводнили целые караваны автомобилей, колесящих туда-сюда по сырому бостонскому асфальту. Асфальтом назывался искусственный каменный материал, которой заливали дороги, чтобы они были ровными, удобными и красиво блестели во время дождя. Литой асфальт, с применением нефтяных битумов, впервые использовали в Штатах в 1876 году, задолго до того, как автомобили моей марки прочно вошли в обиход американского гражданина. В 1892 году индустрия шагнула так далеко, что появилась целая дорожная конструкция из бетона. Её ширина равнялась трем метрам – солидная ширина для дороги, для которой еще не придумали сносных машин. Как покупать лакированные оксфорды на толстом каблуке, в комплекте с ортопедической стелькой, которая служит лечению и профилактике нарушений функций костно-мышечной системы ног, для годовалого ребенка. То есть, всем уже всё понятно. «Асфальт», в переводе с древнегреческого, означает «горная смола» – то есть «аморфное вещество, застывшее до твердого состояние при охлаждении, и обнаруженное, судя по всему, где-то в горах». Так, наверное, можно было перевести это слово на технически верный, машинный язык. Смол много: они бывают как химическими, являя собой простые соединения, так и природными, выделяемыми растениями. Всё в нашем безумном мире состояло из строго ограниченного количества элементов, перевязанных друг с другом в разном порядке. Графит, который мы засовываем в выдолбленный ствол и используем, как стержень карандаша, был той же самой аллотропной модификацией углерода, что и алмаз, который добывали в «Большой Дыре» где-то в южной части Африки. Уголь тоже был такой модификацией углерода: в детстве ходила байка, что достаточно хорошенько сжать пачкающийся кусок черной битумной массы, чтобы превратить его в драгоценный минерал. Смолой называли асфальт, которым укладывали улицы Бостона. Смолой называли гашиш, получаемый из соцветий индийской конопли и содержащий тетрагидроканнабиол. Моя «Лиззи» колесила по уложенному для автомобилей гашишу. Колесила целую бесконечность, потому что полотно дороги спрессовали в символизирующую бесконечность ленту Мёбиуса. «Лиззи» тоже сидела на горючей смеси, поэтому такая лента была ей только в радость. Что-то вроде бесконечного бега – бега, затеянного исключительно ради сожжения дозы. Я, наверное, уже писал об этом. Сложно держать в голове использованные обороты и уже порядком опрошлогодневший текст. Толкаю «Лиззи» вперед по растянутому в трассу камню засохшей смолы, толкаю исключительно ради сожжения дозы, исключительно ради переработки сконцентрировавшихся под железным корпусом Айрона паров выработанного этанола. На кой черт я вообще всё это описываю? Вы знаете Айрона Рэда. Свинья, мразь и пьянь, вот кто такой Айрон Рэд. Типичный американец глазами тех, кто смотрит из-за одеяла. Глазами Горация Дансирна, например. Вы знаете Айрона Рэда. Сейчас, перед вашими глазами, он в сотый раз будет трезветь, едва не выворачиваясь наизнанку в кабине машины. Будет закрывать глаза. Рулить, не глядя. Сглатывать блевотный ком. Айрон должен вызывать что-то вроде коктейля эмоций, выпариваемого из браги и оседающего на разных уровнях. По рюмке на каждого страждущего. Живое отвращение. Жгучий интерес. Стильное послевкусие. Человеческая трагедия для писателя. Перекошенное в кривой ухмылке лицо рыжего парня, который гонит в себя плодово-ягодное где-то под Могилёвом. Всё для того, чтобы доказать, что за мишурой деталей нет никакого персонального стержня. Конфета без начинки, конфета без конфеты, блестящая и шуршащая, потому что собрана из фантиков. Айрон Рэд. Гораций Дансирн. «Жестяная Лиззи». Кольцо на пальце, которое я зову Линдой. Фантик на фантике. Их даже нанизывать не на что. Покрышки медленно раскатываются в ничто. Я тоже. Никаких подарков не будет, драма высосана из пальца, и, к сожалению, это само по себе является драмой. Айрон Рэд, Гораций Дансирн, «Жестяная Лиззи», Линда, я сам – прямое доказательство того, как дерьмово мнить себя талантливым и не чувствовать реализации этого таланта в жизни. Покрышки, дни, набранные на клавиатуре слова раскатываются в ничто, и от этого хочется постоянно сидеть на подпитке из паров этанола. Не чувствовать того, как земля уходит из-под ног, как она разваливается на куски, раскатанная ревом двадцатых. Проще иногда описывать зарисовку, как забулдыга-полицейский ведет машину в полубессознательном состоянии по дороге, ведущей в никуда. Проще считать себя посредственным писакой, чем думать, что твоё лучшее произведение никогда не увидит свет. Я высаживаю Оттилию Кёниг там, где она просит остановить. Высаживаю, потому что не хочу катать её на своем автомобиле вечно. Высаживаю, потому что надо двигаться дальше. Сворачиваю с переулка, ведущего в тупик. Сбрасываю балласт бессмысленности. Будем считать, что мы наконец перевернули страницу. Я оставил машину на парковке у отделения полиции, вместе с парой высмоленных сигарет. Карл Дуган скоро выйдет отсюда, пойдет наконец к чертям. Я затягиваю в себя дым грубо нарубленного табака, свернутого в самокрутку. Я настроен решительно. До встречи в Паблик Гарден еще около часа. Чтобы забрать из сейфа Дугана то, что затянет ему петлю на шее, мне достаточно «около». Я высмолен до конца. Исписался.
  15. The Prophet

    Cyberpunk 2020: The Uncanny Valley

    Д_Е_Н_Ь М И Г Е Л Ь Д И А С В приглушенном свете, где полумрак разгоняется пурпурными изгибами тела, ты увидел искаженное улыбкой лицо Ёри Томобики. Сухая линия рта едва заметно дрогнула, оставляя на японце острую ломаную одобрительно поджатых губ. Брови скакнули вверх, на секунду потерявшись под длинными черными локонами. Он знал, что ты согласишься. Ты знал, что ты согласишься. А вот Кейс – нет. Он вообще был единственным здесь, кто изначально не верил. Не верил ни в то, что план Томобики размазать твое тело по асфальту подтолкнет тебя к решительным действиям, ни в то, что ты всё-таки поведешься на этот развод. Как заядлый ковбой, уже не раз оказывающийся за гранью, Кейс больше доверял холодному расчету, когда сталкивался с вещами, которые он не способен был объяснить. Кейс был из тех, кто вечно ищет лес за деревьями. Кейс знал, что передоз совпадениями на квадратный метр всегда приводит к сбору пазла. И не дай бог тебе собрать полную картину раньше времени, указанного разработчиком. — Я что, задавал тебе вопрос? Разумеется, ты в деле, — Томобики прикрыл глаза, когда кариатида положила пальцы ему на широкие, точеные скулы. — Разумеется. Девицу сгоняют с шеста мощным пинком, и она валится в угол, скользкая и сморщенная, будто пробитая кукла для сексуальных утех. Её и кариатиду выносят отсюда, как надоевшие декорации. Выбрасывают за дверь с агрессией ребенка, которому осточертело водиться с одними и теми же напомаженными игрушками. Ёри Томобики. Японец в черном костюме, с прической, будто сошел со страниц задроченной до дыр манги. Встает с кресла высокой тенью, смотрит на тебя, как на выпавшую из механизма деталь. Смотрит на тебя, как на элемент пазла, после использования которого картина заиграет нужными красками. Говорят, бегущие на грани встречаются с Ёри Томобики лицом к лицу всего один раз в своей жизни. Последний. — Твоя задача – не просто хакнуть очередной компьютер, Диас. Не просто уронить чей-то датафортресс и вытянуть мегабайты данных. Непросто. Ты поморщился в недовольной ухмылке, когда один из псов кинул тебе на колени штуку, по форме напоминающую карманный аккумулятор. Пластиковая коробка была без опознавательных знаков, с тонким проводом и ребристой выступающей кнопкой переключателя. Наконечник провода выглядел, как разъем для подключения. Непросто. В работе со сраными корпами всё было непросто. Ты помедлил. Томобики нахмурился, едва заметно кивнул – и в твой висок уперлось дуло грубого, сварганенного на коленке пистолет-пулемета. Одноразовые пушки для решения проблем с одноразовыми людьми, так это называется. Со сраными корпами все было непросто, но дуло магнитной пушки и тридцать свинцовых блямб внутри, ждущих своей очереди на трепанацию черепа, значительно упрощали ситуацию. — Внутри этой штуки – материал на запись. Напрямую в мозг, — произнес Ёри, сцепив пальцы за спиной. — Данные, которые тебе нужно пронести на территорию Нью-Родос и загрузить в операционную систему... Он с трудом оперировал фразами. Спотыкался о слова в попытке завуалировать информацию, в попытке зашифровать твою задачу символами обезличенного компьютерного кода. У него не было подвешенного языка, чтобы свернуть из него петлю обещаний и подвесить тебя на нём, как висельника. Поэтому Томобики решил высказать мысль прямо в лоб. — Ты должен выжечь сервер, Мигель. Выжечь дотла. Определить головной процессор, подключиться и ввести ему дрянь, как доктор Смерть, — японец выпрямился, поднял голову, искоса поглядел на тебя. — Тебе нужно выжечь дотла сервер, известный как «Красная Астра». Ёри Томобики сверлил тебя взглядом. Ёри Томобики знал, что ты согласишься. Ты знал, что ты согласишься. А вот Кейс – нет. После того, как Кейса чуть не срубил флэтлайн искусственного интеллекта, он никогда в жизни не согласился бы на такое дерьмо. — Мигель, — произнес Томобики: взгляд его потерялся в том месте, где сидел твой "напарник". — Скажи мне, тебе нужен ассистент? Кейс горько ухмыльнулся. Кейс знал, что тебя не завалят, как бы ни пытались показать твою мизерность. Кейс знал, что слишком много совпадений обязательно приводят к тому, что кто-то соберет пазл. — Ты не взломаешь «Астру», Мигель, — произносит человек, который подставил тебя. — Ты сам её создал. Кейс давно собрал пазл. Пазл, в котором ему по первому же твоему слову продырявят башку. Д_Е_Н_Ь К А Э Л И К И Н Г Это история о девушке по имени Каэли. Однажды, самым обычным утром, Каэли проснулась в своей квартире, чтобы отправиться на работу. Она всегда просыпалась пораньше, чтобы оставить себе время на полноценный завтрак, утреннюю зарядку и контрастный душ, который приводил её в бодрое расположение духа. Каэли считала, что люди, опаздывающие на собственную работу, являются в крайней степени безответственными представителями человечества, поэтому старалась делать всё в своей жизни вовремя. > Диагностика. Подключение к кэшу синоптических связей _ Холодно. Очень холодно. Колючее чувство ледяной темноты расходится по телу, умерщвляет каждый нерв критическими показаниями температур. Треск проводки в подкорке сознания, напрямую выедающий внутреннее ухо. Кислый привкус меди там, где должен быть рот. Медь. Резина. Горящий пластик. — Нейросканер показывает резонирующую волновую активность, — озадаченно произносит кто-то снаружи. — Проводим стандартную процедуру, — раздраженно шамкает кто-то в ответ. Щелчок тумблера. Жжение усиливается. Как и во все другие обычные дни, Каэли приготовила себе глазунью из двух яиц с ломтиками бекона и брокколи, легкий салат из свежих овощей с оливками и заварила кофе – её любимый эспрессо на зерне из Эфиопии, во вкусе которого читались кислые нотки ягод. Как и всегда, Каэли выгладила свой рабочий костюм – в корпорации, в которой она была ценным сотрудником, был классический, но всё равно элегантный дресс-код, с неизменной белой блузкой и юбкой темных тонов любого фасона, — выключила утреннюю передачу новостей и отправилась на работу, не забыв прихватить выполненный в срок чертеж. Да, Каэли работала в серьезной фирме, создавая новые инженерные решения для строительства нового будущего. > Диагностика. Термальное очищение информационного кэша // Выполнение : 1 % . . . Голову будто облили скипидаром. Подожгли, раскаляя извилины докрасна. Темнота снова начала краснеть: сначала нагревался бесконечный горизонт, пробивался сквозь бездну розовым заревом. Шестнадцатибитное огненное шоу закипало и расползалось по черному полотнищу, выжигая погруженную в анабиоз сеть нейроимпульсов. Поле из микросхем белело и лопалось, скрывалось в ослепительных вспышках. Пламя шло на тебя стеной. — Сэр? — тот же голос снаружи. Молодой. Обеспокоенный. — Сканер все еще показывает высокую активность, несмотря на временную заморозку сознания. — Сомнамбулическое наитие, — отмахнулся второй голос, проскрежетав в темноте. — Исключительно бессознательный процесс. То, что ты назвала бы глазами, начало резать до слез от выкрученной яркости. Всё продолжало кипеть. > Диагностика. Термальное очищение информационного кэша // Выполнение : 21 % . . . Каэли считала, что её разработки станут новым шагом не только на карьерной лестнице, но и огромным скачком для всего цивилизованного человечества. Здесь душно и мерзко. Всё в огне, в белом обжигающем зареве. Стекло перед тобой лопается, распадается тетрапикселями глитча: стекло перед тобой шипит, будто ты настроена на мертвый канал. Ты прыгаешь. Вперед. Назад. Во все стороны. Распадаешься на молекулы, разбрасываешь себя в стороны, словно лопнувший талиб. Растекаешься по медному сплетению, летишь сквозь прорезиненный туннель информации. Вспышка. Сегодня. Ты подрываешься на подводной лодке. Вспышка. Три месяца. Три твоих проекции планомерно избивают женщину в полицейской форме, лицо которой порвано зарубцевавшимся шрамом. Вспышка. Неделя. Ты переключаешь скорость и таранишь собой мужчину, отбрасывая мешок из мяса на сырой асфальт. Вспышка. Сегодня. Ты бьешься в конвульсиях, пока женщина в полицейской форме переворачивает тебя на бок, не давая захлебнуться слюной. Вспышка. И Каэли была счастлива. Счастлива, что её поимели. БЛОК #13. Свет едва просачивается сюда – рвано и под углом, попав в фильтр приоткрытых панелей жалюзи. Просачивается достаточно, чтобы ужалить тебе лицо и выдавить из тебя фразу смятой скабрезности. Спрессованная бумага, устилавшая кровать, была влажной и теплой. Одеяло, тоже из синтетической целлюлозы, лежало у ног, скомканное в неудачную попытку оригами: холодно всё равно не было, поэтому необходимости превратить себя в завернутую в фантик конфету ты совершенно не испытывала. Свет. Блестел с мягких поверхностей полимерной отделки на стенах, матово отсвечивал с плит пластика. Не только уличный свет – тускло горела лампа потолочного вентилятора, электродвигатель которой вертел лопасти вокруг своей оси на последнем аккумулируемом издыхании. А еще на полимере гуляли голографические отсветы – отсветы старых добрых агит-трансляций градслоя «Красная Астра». — Просыпайся, Каэли. Пора действовать.
×